И в самом деле — у Батенкура был длинный нос, достающий до верхней губы, ноздри, вырезанные дугой, глаза круглые, а в тот вечер прядка бесцветных волос закрутилась, взмокнув от пота, и торчала на виске, словно маленький заострённый рог.
Батенкур с унылым видом снова надел шляпу и устремил взгляд вдаль, — там, за площадью Карусели близ Тюильрийского сада рдели клубы ныли.
«Жалкий блеющий козлёнок, — подумал Даниэль. — Кто бы мог предположить, что он способен на такую страсть. Идёт на всё: отрекается от своих принципов, порывает со своей роднёй ради этой женщины… вдовушки, которая на четырнадцать лет старше его!.. Да ещё с подпорченной репутацией. Соблазнительна, но подпорчена…»
Лёгкая усмешка чуть тронула его губы… Вспомнилось ему, как однажды, прошлой осенью, Симон упросил его познакомиться с красавицей вдовой и что получилось через неделю. Правда, для очистки совести он сделал всё, чтобы отговорить Батенкура от этого безумства. Но натолкнулся на слепую плотскую страсть; ну, а он, Даниэль, почитал всякую страсть, в чём бы она ни проявлялась, и поэтому стал просто избегать встреч с красоткой и вчуже наблюдал за тем, как развиваются события, предваряющие этот странный брачный союз.
— Вам повезло, а вид у вас невесёлый, — сказал в эту минуту Батенкур — его уязвило насмешливое замечание Даниэля, и он решил сорвать досаду на Жаке.
— Как ты не понимаешь, ведь он же надеялся, что его не примут, — сострил Даниэль. II тут его поразило сосредоточенное выражение, мелькнувшее в глазах Жака; Даниэль подошёл к другу, положил руку ему на плечо и, улыбаясь, сказал негромко: — «…ибо в каждой вещи есть своя несравненная прелесть!»
Жак сразу вспомнил весь отрывок, который Даниэль часто любил повторять наизусть:
«Горе тебе, если ты думаешь, будто счастье твоё мертво только потому, что оно не такое, каким тебе мерещилось… Мечта о будущем — да, это радость, но радость осуществлённой мечты уже совсем иная радость, и, к счастью, ничто в жизни не бывает похоже на нашу мечту, ибо в каждой вещи есть своя несравненная прелесть».
И Жак улыбнулся.
— Дай-ка мне папиросу, — сказал он. Чтобы доставить удовольствие Даниэлю, он постарался стряхнуть с себя оцепенение. Мечта о будущем — да, это радость… Ему показалось, что какая-то ещё неуловимая радость и вправду витает тут, над ним. Будущее! Проснуться завтра и через отворённое окно увидеть верхушки деревьев, озарённые солнцем. Будущее, Мезон-Лаффит и прохлада тенистого парка!
II
На этой безлюдной улице, в квартале Оперы, вдоль тротуара стояло несколько машин — только они и привлекали внимание к фасаду кабаре без вывески, с опущенными занавесками. Грум толкнул вращающуюся дверь, и Даниэль, который чувствовал себя здесь как дома, посторонился, пропуская вперёд Жака и Батенкура.
Появление Даниэля было встречено негромкими возгласами. Его тут называли «Пророком», и только кое-кто из завсегдатаев знал его настоящее имя. Да и народу было мало. Из-за стойки — из ниши, откуда белая винтовая лесенка с позолоченными перилами под стать позолоте на деревянной отделке стен вела на антресоли, в покои мадам Пакмель, — неслись звуки рояля, скрипки и виолончели, исполнявших модные вальсы. Столы были придвинуты к серым плюшевым диванчикам, и несколько пар танцевали бостон на алом ковре в неярких лучах заходящего солнца, притушенных гипюровыми занавесками. Под потолком беспрерывно жужжали винты вентиляторов; раскачивались подвески на люстрах и ветви пальм, а вокруг танцующих то и дело взвевались концы муслиновых шарфов.
Новая обстановка сначала всегда как-то опьяняюще действовала на Жака, и он послушно шёл вслед за Даниэлем к столику, — отсюда видны были два зала, расположенные в ряд; в дальнем Батенкур уже танцевал, попав в окружение молодых женщин.
— Тебя всюду приходится силком тянуть, — заметил Даниэль. — Ну, а раз уж ты пришёл, я уверен, что ты повеселишься. Ну, признайся же, кабачок уютный и милый.
— Закажи для меня коктейль, — буркнул Жак. — Сам знаешь какой, — с молоком, смородиной и лимонной цедрой.
Прислуживали юные girls[32] в беленьких полотняных передниках и наколках, прозванные здесь «сиделками».
— Дай-ка я тебя хоть издали познакомлю с некоторыми из завсегдатаев, — предложил Даниэль, пересев поближе к Жаку. — Начнём вон с той, в синем, с хозяйки. Зовут её «мамаша Пакмель», хотя сам видишь, она ещё довольно соблазнительная блондинка. Право, соблазнительная! Весь вечер снуёт среди своих постоянных молоденьких посетительниц с этой своей дежурной улыбкой: прямо как модная портниха, показывающая манекенщиц. Обрати внимание вон на того смуглого субъекта, вот он с ней поздоровался, а сейчас разговаривает с бледной девицей, которая только что танцевала с Батенкуром, да нет, поближе к нам, — это Поль, вон та блондинка с лицом ангела, правда, ангела чуточку распутного… Смотри-ка, она сейчас потягивает какое-то странное зелье: это, верно, зелёное кюрассо… Так вот, субъект, который стоя с ней разговаривает, — художник Нивольский, фрукт, каких мало: врун, жулик, но держится иногда по-рыцарски, прямо мушкетёр. Стоит ему опоздать на свидание, и он уже уверяет, что у него была дуэль; и сам начинает в это верить. У всех он занимает деньги, всегда сидит без единого су, но таланта он не лишён, расплачивается своими картинами; и знаешь, какую штуку он придумал, чтобы было поменьше хлопот? Летом отправляется на природу, пишет на рулоне холста в пятьдесят метров длиной дорогу — самую обыкновенную дорогу с деревьями, повозками, велосипедистами, закатом солнца, ну а зимой сбывает эту дорогу по кускам, соответственно вкусу кредитора и размеру долга. Всех уверяет, будто он русский, будто бы владеет несметным числом «душ». Поэтому во время русско-японской войны все, разумеется, над ним трунили — вот, мол, торчит на Монмартре, разглагольствует о патриотизме в ресторанах. И знаешь, что он выкинул? Уехал. Целый год о нём не было слышно. И появился он только после падения Порт-Артура. Привёз целую кучу военных фотографий, — вечно у него были набиты ими карманы, — и говорил: «Видите, голубчик, батарею на передовой? А за ней высоченный утёс? А из-за утёса чуть-чуть высовывается дуло винтовки — это, голубчик, я и есть». Но только вот что, он привёз также и несколько ящиков с этюдами и в следующие два года расплатился за все долги… сицилийскими пейзажами. Постой-ка, он почуял, что я говорю о нём, ужасно доволен и сейчас надуется, как индюк.