Людвигсон неторопливо стягивал перчатки, оценивая Ринетту взглядом знатока, затем он сел напротив неё, а мамаша Жюжю уселась рядом с ним. Им уже несли напитки, хотя Людвигсон ничего не заказывал; тут все знали его привычки: он никогда не пил шампанского, а только одно асти, причём не игристое, не замороженное, даже не холодное, а скорее комнатной температуры: «Тёпленькое, — говорил он, — как сок плодов, согретых солнцем».
Даниэль оставил Поль, закурил папиросу, прошёлся по бару, пожимая руки знакомым, и сел за столик во втором зале.
Людвигсон и мамаша Жюжю сидели к нему спиной, а он Устроился как раз напротив Ринетты, правда, на другом конце комнаты. За бокалами, наполненными асти, сразу завязалась оживлённая беседа. Ринетта улыбалась остротам Людвигсона, а он наклонился к ней и, явно увлечённый, расточал комплименты. Когда она заметила, что Даниэль наблюдает за ними, то повеселела ещё больше.
За аркой, разделявшей оба зала, видны были танцующие пары. Позади стойки невысокая нарумяненная девица, словно сошедшая с полотна Лоуренса{50}, стоя лицом к публике, на ступеньках лесенки, выкрашенной в белое, ухватилась руками за перила, всем телом опёрлась на одну ногу, раскачивая другой, и визгливо вторила оркестру, повторяя бессмысленный припев, который в то лето у всех был на языке:
Зажав в зубах папиросу, Даниэль облокотился о стол и неотрывно смотрел на Ринетту. Он уже не улыбался. Лицо его застыло, губы были плотно сжаты. «Где же я его видела?» — спрашивала себя молодая женщина; она безудержно хохотала и всё старалась не встречаться глазами с Даниэлем. Но это становилось для неё всё труднее и труднее, и, как жаворонка, которого манит зеркальце, её всё чаще чаще притягивал неотступный взгляд этих глаз — глаз с поволокой, но зорких и как будто устремлённых вдаль, пристально смотревших на что-то позади Ринетты; взгляд пронзительный и напряжённый, взгляд горящий, притягивающий, как магнит, от которого ей пока удавалось отвести глаза, но приходилось прилагать к этому всё больше и больше усилий.
И вдруг почти рядом с Даниэлем что-то зашевелилось. Его нервы были до того натянуты, что он невольно вздрогнул. Это оказался мальчуган-сирота, — он заснул среди диванных подушек, закутанный в шёлковую накидку Долорес, с пальцем во рту и не просохшими от слёз ресницами.
Оркестр умолк. Скрипач собирал деньги, переходя от столика к столику. Когда он подошёл к Даниэлю, тот подложил под салфетку купюру и негромко сказал:
— Бостон, четверть часа, без пауз.
Тёмные веки музыканта чуть дрогнули — в знак согласия.
Даниэль почувствовал, что Ринетта следит за ним. Тогда он вскинул голову, стал властно смотреть ей в глаза. И понял, что сейчас уже он господин положения; раза два, ради забавы, чтобы доставить себе удовольствие, он ловил её взгляд и тут же отводил глаза, словно испытывая свою власть над нею. А потом уже не стал отводить от неё своего взгляда.
Людвигсон был очень возбуждён и стал любезнее вдвое. А Ринетта держалась всё принужденнее, становилась всё рассеяннее. Когда скрипка снова заиграла вальс, она с первого удара смычка почувствовала дрожь и, взглянув на напряжённое лицо Даниэля, поняла, что наступает решительная минута. И в самом деле, Даниэль поднялся с хладнокровным видом, не спуская взгляда со своей жертвы, пересёк зал и направился прямо к ней. Он ещё успел подумать: «Я ставлю на карту место у Людвигсона», — но эта мысль только подстегнула его, разожгла вожделение. Он подходил всё ближе и ближе. Ринетта смотрела на него, и выражение её глаз стало таким странным, что Людвигсон и мамаша Жюжю, не сговариваясь, обернулись одновременно. Людвигсон решил, что Даниэль хочет поздороваться с ним, и совсем было собрался жестом пригласить его к столу, но Даниэль даже вида не показал, что узнаёт его. Он склонил голову, и взгляд его утонул в зелёных глазах, с готовностью и со страхом смотревших на него. Она покорно поднялась. Он молча обнял её за талию, прижал к себе и увлёк в тот зал, где находился оркестр.
Людвигсон и мамаша Жюжю так и остались сидеть, следя глазами за парой. И только немного погодя они переглянулись.
— Какая наглость! — прошипела мамаша Жюжю. Её двойной подбородок вздрагивал от волнения и гнева.
Людвигсон поднял брови и промолчал. Землистый цвет лица скрадывал его бледность. Он протянул к бокалу, стоящему перед ним, свою огромную руку с тёмными ногтями, напоминающими сердолик, и омочил губы в вине.
{50}
Стр. 278.