— И Шаль был согласен?
— Э, да он в конце концов согласился бы, ради Дедетты. Обожает её. Надумают они чего-нибудь от него добиться и тут же начинают угрожать, что отправят девочку в Савойю, на родину Алины; он заливается слезами и обещает сделать всё, что бы они ни пожелали.
Он не слышал, о чём говорит Рашель: смотрел, как шевелятся её губы, которые он целовал, красиво обрисованные губы, посредине пухлые, а в уголках они сходятся в тонкую чёрточку; когда она молчит, уголки губ слегка приподняты, будто она собралась улыбнуться и раздумала, и полуулыбка эта не насмешливая, а мирная, весёлая.
Мысли его были так далеки от бедняги Шаля, что вполголоса он произнёс:
— А знаете, я человек счастливый! — и сразу покраснел.
Она рассмеялась. Накануне, во время операции, она смогла вполне оценить душевное величие этого человека и теперь была в восторге от того, что открыла в нём мальчишество, которое как-то приближало его к ней.
— С каких это пор? — спросила она.
Он пошёл на небольшую ложь:
— С сегодняшнего утра.
А ведь так оно и было на самом деле. Ему вспомнилось, с каким ощущением вышел он от Рашели на улицу, освещённую солнцем. Никогда он не чувствовал в себе такой силы; вспомнилось, как у Королевского моста он вмешался в самую гущу экипажей и просто с поразительным хладнокровием, проскальзывая между ними, думал: «До чего же я уверен в себе, до чего же хорошо я сейчас управляю собой! А ведь есть люди, которые отрицают, что ты хозяин своей судьбы!»
— Не угодно ли вам жареных белых грибов? — спросил он.
— With pleasure[42].
— Вы говорите по-английски?
— Разумеется. Si son vedute cose più straordinarie[43].
— И по-итальянски? И по-немецки?
— Aber nicht sehr gut [44].
Он ненадолго задумался.
— Вам доводилось путешествовать?
Она сдержала улыбку.
— Да, немного.
Он попытался заглянуть ей в глаза — уж очень загадочной показалась ему её интонация.
— Да, о чём же я говорил? — произнёс он.
Слова были для них пустым звуком, зато взгляды, улыбки, тембр голоса, самые незначительные движения помимо них вели между собою неумолчную беседу. Она вдруг сказала, внимательно посмотрев на него:
— Вы совсем не похожи на того, кого я видела этой ночью…
— Даю слово, это он и есть, — подхватил Антуан, поднимая руки, ещё жёлтые от йода. — Не могу же я разыгрывать великого врача, когда нужно всего лишь отделить кость от котлеты!
— Знаете, я успела достаточно хорошо вас разглядеть!
— И что же?
Она промолчала.
— Вам довелось впервые присутствовать на таком представлении? — спросил он.
Она посмотрела на него, помолчала и сказала со смехом:
— Мне? — И тон её, казалось, говорил: «Я ещё и не то видела!» Но она тотчас же перевела разговор: — Вам приходится оперировать ежедневно?
— Вообще не приходится. Хирургией я не занимаюсь. Я терапевт, врач по детским болезням.
— Отчего же вы не стали хирургом? Такой человек, как вы!
— Надо полагать, это не моё призвание.
— Ах, как досадно! — вздохнула она.
Они помолчали. Её слова вызвали в его душе печальный отзвук.
— Врач по внутренним болезням, хирург — да не всё ли равно… — произнёс он громко. — О призваниях строятся всякие досужие домыслы. Всегда думаешь, что сам выбрал своё дело. А ведь всё решают обстоятельства… — И она увидела, как на его лице вновь проступает то мужественное выражение, которое покорило её накануне у изголовья больного ребёнка. — Сделано, и обсуждать больше нечего, — продолжал он. — Избранный путь всегда лучший, только бы можно было идти вперёд, к цели!
И он вдруг подумал о прелестной женщине, сидевшей напротив него, подумал о том, какое место за несколько часов она уже успела занять в его жизни, и сразу встревожился: «Главное, чтобы она не помешала мне работать! Добиваться успеха!»
Она заметила, что его лицо на миг омрачилось.
— Должно быть, вы невероятно упрямы.
Он усмехнулся:
— Вы не станете надо мной смеяться? Долгое время моим девизом было латинское слово, означающее: «Выстою!» Я даже велел отпечатать его на моей почтовой бумаге, выводил на первой странице моих книг. — Он вытащил цепочку от часов: — Даже вырезал на старинной печатке и ношу её до сих пор.
Она подержала изящную вещицу, висевшую на конце цепочки.
— Чудесно!
— Правда? Вам нравится?
Она поняла его и сказала, возвращая печатку:
— Нет.
Но он уже отцепил брелок:
— Возьмите, прошу вас.
— Да вы с ума сошли!
— Рашель… на память о…
— На память о чём?
— Обо всём.
Она повторила:
— Обо всём? — и всё смотрела ему в лицо и смеялась от души.