— Ну нет, Антуан! Любовь ничего общего с этим не имеет!
Антуан усмехнулся не без самодовольства, но всё же был поражён и умолк.
Фонтаненам принадлежал старинный особняк, стоявший в самом конце парка, на опушке леса, близ бывшей крепостной стены; он достался г‑же де Фонтанен в наследство от матери. Дорожка, обсаженная акациями, — по ней ходили так мало, что она вечно зарастала высоким бурьяном, — вела от аллеи к калитке, проделанной в садовой ограде.
Уже смеркалось, когда братья подошли к входу. Звякнул колокольчик, и за стеной, у самого дома, почти все окна которого были освещены, залаяла Блоха, собачка Женни. После обеда обычно все собирались на террасе, затенённой двумя платанами и нависавшей над старым рвом. Братьям пришлось обойти чей-то автомобиль, тёмной громадой стоявший на дорожке.
— У них гости, — шепнул Жак, вдруг с досадой подумав, что пришёл он напрасно.
Но г‑жа де Фонтанен уже спешила им навстречу.
— А я догадалась, что это вы! — воскликнула она, как только разглядела их лица. Она была оживлённа, шла торопливо, мелкими шажками, ещё издали протягивая им руку с приветливой улыбкой. — Как мы обрадовались, когда получили нынче утром телеграмму Даниэля! — Жак сохранил невозмутимость. — А я ведь знала, что вас примут, — продолжала она, многозначительно глядя на Жака. — Что-то мне подсказывало ещё тогда, в то июньское воскресенье, когда вы вместе с Даниэлем зашли к нам. Милый Даниэль! Он, вероятно, так доволен, так горд! И Женни тоже была очень довольна!
— А разве Даниэля нет сегодня? — спросил Антуан.
Они подошли к тому месту, где в круг были расставлены кресла. Там вёлся оживлённый разговор. Жак сейчас же выделил голос, звучавший как-то особенно, голос вибрирующий и в то же время глуховатый, — голос Женни. Она сидела рядом со своей кузиной Николь и каким-то человеком лет сорока, к которому Антуан сейчас же подошёл с явным удивлением: оказалось, это молодой хирург, с которым они вместе работали в Неккеровской больнице{59}. Врачи обменялись дружественным рукопожатием.
— Вы, оказывается, уже знакомы? — восторженно воскликнула г‑жа де Фонтанен. — Антуан и Жак Тибо большие друзья Даниэля, — объяснила она доктору Эке. — Позвольте открыть им вашу тайну. — И, повернувшись к Антуану, сказала: — Милая Николь разрешит мне объявить о её помолвке, не правда ли, душечка? Пока это ещё не официально, но вы сами видите: Николь привела жениха к тётке, и стоит на них взглянуть, как вы сразу отгадаете их секрет.
Женни не пошла навстречу братьям; подождала, пока они не подойдут к ней сами, и только тогда поднялась; она холодно пожала им руки. Ещё никто не сел, когда она сказала кузине:
— Нико, душечка, пойдём, я покажу тебе своих голубей. У меня восемь птенцов, и они…
— …они ещё сосут? — вставил Жак нарочито развязным тоном. Шутка получилась грубой и неуместной; он сейчас же это почувствовал и стиснул зубы.
Женни сделала вид, что ничего не слышала, и договорила:
— …уже начинают летать.
— Но сейчас они уже спят, — заметила г‑жа де Фонтанен, чтобы удержать дочку.
— Тем лучше, мама. Днём к ним не подступиться. Пойдёмте с нами, Феликс.
И г‑н Эке, уже было завязавший беседу с Антуаном, тотчас же присоединился к девушкам.
— Чудесный союз, — доверительно сказала г‑жа де Фонтанен, чуть подавшись к Антуану и Жаку, как только жених и невеста ушли. — Бедненькая моя Николь, она совершенно не обеспечена, а в голове у неё навязчивая идея — не хочет быть никому в тягость. Три года она работала сиделкой. И вот, видите, какое воздаяние! Доктор Эке познакомился с ней у постели больной, нашёл, что Николь так умна, так самоотверженна, так стойко переносит тяготы жизни, что влюбился в неё. И вот, пожалуйста! Не правда ли, чудесно?
В простоте душевной она упивалась этой романтической историей, — всё тут было построено на одних лишь благородных чувствах, и добродетель торжествовала. Её сияющее лицо дышало верой. Обращалась она главным образом к Антуану. Говорила дружеским тоном, который, казалось, означал, что в их взглядах царит неизменное согласие; ей нравился его лоб, проницательный взгляд, и она забывала о том, что на шестнадцать лет старше его и что он годится ей в сыновья. Она пришла в восторг, когда он сказал, что Феликс Эке талантливый хирург, человек с будущим.
Жак в разговор не вмешивался. «Они ещё сосут!» — яростно твердил он про себя. Не успел он сюда прийти, как всё стало его раздражать, даже приветливые речи г‑жи де Фонтанен. Он не в силах был дослушать её поздравлений и отвернулся, стыдясь за неё, — потому что она придавала такое большое значение успеху, о котором он, впрочем, счёл необходимым ей телеграфировать. «Зато Женни пощадила, не стала поздравлять, — подумал он. — Понимает ли она, что я выше всех этих толков об успехе? Нет. Просто полное безразличие. Я — выше… Они ещё сосут!.. Болван!.. Да разве она знает, что такое студент Эколь Нормаль? Ей и дела нет до моего будущего. Она еле поздоровалась со мной. А я… И ведь надо же было мне сболтнуть такую чушь! — Он покраснел и снова стиснул зубы. — Здоровается со мной, а сама слушает трескотню кузины. Глаза у неё… непроницаемые. Лицо ещё совсем детское, зато глаза…» Дёргающая боль всё время напоминала ему о фурункуле, но мучал его не сам нарыв, а повязка, на которой настояли все, и Мадемуазель и даже Жиз! Должно быть, вид у него отталкивающий…
{59}
Стр. 337.