Долго следила она глазами за яркой полосой, что виднелась среди деревьев и бежала впереди машины, рассекая темноту. Она стояла, опершись на садовую ограду, обнимая свою собачку и чувствуя такую острую тоску, такую обиду, — хотя и сама не знала, кто её обидел, — такую беспредметную надежду на будущее, что, обратив лицо к звёздному небу, вдруг захотела умереть, так и не познав жизнь.
VI
Жизель не понимала, почему с некоторых пор дни стали такими короткими, лето таким великолепным и почему по утрам, когда она приводит себя в порядок около растворённого окна, ей хочется петь и улыбаться всему, что она видит: зеркалу, ясному небу, саду, душистому горошку у неё на подоконнике, пока она его поливает, апельсиновым деревцам на террасе, которые, как казалось ей, сжимаются, как ёжики, защищаясь от солнечных лучей.
Господин Тибо проводил в Мезон-Лаффите не больше двух-трёх дней подряд, а затем уезжал на сутки в Париж по делам. Пока его не было, на даче легче дышалось. Завтраки, обеды и ужины превращались в весёлую игру: на Жака и Жиз снова находили приступы беспричинного, детского смеха. Мадемуазель оживлялась, целыми днями сновала из буфетной в бельевую, из кухни в сушильню, напевая допотопные церковные песни, напоминающие куплеты Надо{60}. В эти дни Жак весь как-то расслабился, зато мысль его стала живее, он был полон самых разнообразных замыслов и безудержно отдался творчеству; после завтрака, разыскав тихий уголок в саду, он подолгу сидел там, иногда вскакивая, и наскоро записывал что-то на бумаге. Жизель, тоже охваченная желанием получше провести время каникул, устраивалась на лестничной площадке, откуда могла наблюдать, как Жако расхаживает взад и вперёд под деревьями, и углублялась в «Great Expectations»[46] Диккенса, — Мадемуазель по настоянию Жака разрешила ей прочесть эту книгу для усовершенствования в английском языке, и Жиз плакала от умиления, — ведь она с самого начала угадала, что Пип променяет бедняжку Бидди на жестокую и взбалмошную мисс Эстеллу.
В середине августа, за те несколько дней, пока Жак ездил в Турень на свадьбу Батенкура, которому давно дал согласие быть свидетелем и отказать уже не мог, всё очарование нарушилось.
Наутро после своего возвращения Жак проснулся рано, дурно проведя ночь. Он старательно брился, удостоверился, что на его лице нет больше красных пятен, а на месте фурункула остался только еле заметный рубец, и вдруг ему расхотелось продолжать привычное, однообразное существование, — ведь оно не оправдывало его надежд; он бросил заниматься туалетом и разъярённо кинулся на кровать. «А недели ведь бегут», — подумал он. О таких ли каникулах он мечтал! Рывком он вскочил на ноги. «Надо заняться спортом», — благоразумно сказал он себе, хотя это противоречило его лихорадочным движениям. Он достал из гардероба рубашку с отложным воротничком, посмотрел, в порядке ли ракетки и туфли, и спустя несколько минут вскочил на велосипед и помчался в клуб.
Два корта были заняты. Женни уже играла. Она словно и не заметила, как появился Жак, а он не спешил с ней поздороваться. После смены игроков они оба оказались на площадке, сперва как соперники, потом как партнёры. Игроками они были равноценными.
И сразу же они стали разговаривать друг с другом по-прежнему грубоватым тоном. Внимание Жака было поглощено ею, но он всё время к ней придирался, обижал её, потешался над её промахами в игре и с явным удовольствием ей противоречил… Женни не оставалась в долгу, причём говорила совершенно несвойственным ей голосом — каким-то фальцетом. Ей ничего бы не стоило отказаться от такого неучтивого партнёра, однако она и не думала отстранять его, — напротив, упорно добивалась, чтобы последнее слово оставалось за ней. И когда все остальные игроки стали разбредаться на завтрак, она обратилась к Жаку, сказав задорным тоном:
— Я выиграю у вас вчистую четыре партии!
И проявила такой боевой пыл, что Жак проиграл со счётом четыре — ноль.
Успех сделал её великодушной.
— Да это не в счёт, вы просто ещё не натренировались. Отыграетесь как-нибудь на днях.
Голос её снова звучал глуховато, как обычно. «Какие мы с ней ещё дети», — подумал Жак. Он был счастлив, что у них обнаружилась общая слабость. Для него словно блеснул луч надежды. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как вёл себя с Женни; но когда он стал раздумывать, как же вести себя иначе, то так ничего и не придумал, — никогда, верно, не быть ему естественным при ней; а ведь именно с ней, а не с кем другим ему так страстно хотелось быть самим собою.