Песчаная тропинка, по которой было мягко ступать, терялась в тёмной гуще кустарника; вначале она была широкая, её окаймляла высокая трава, а дальше становилась всё уже. Деревья на этом участке росли плохо, сквозь чахлую листву со всех сторон просвечивало небо.
Они все шли, и молчание ничуть их не тяготило.
«Что со мной? — допытывалась у себя самой Женни. — Он совсем не такой, как я думала. Нет! Он… Он… — Но ни один эпитет ей не нравился. — До чего мы похожи», — вдруг про себя отметила она убеждённо и радостно. И чуть погодя встревожилась: «О чём он думает?»
А он ни о чём не думал. Он весь отдавался блаженству — восхитительному, бездумному; он шёл рядом с ней, и ничего другого ему не было нужно.
— Я вас завёл в одно из самых неуютных мест в лесу, — наконец пробормотал он.
Она вздрогнула, услышав его голос, и оба подумали, что эти минуты молчания имели решающее значение для всего того неизъяснимого, чем полны были их мысли.
— Что верно, то верно, — отозвалась она.
— Тут и не трава вовсе, а один собачий зуб.
— А моя собака им лакомится.
Они говорили всё, что приходило в голову; слова вдруг приобрели для них совсем иной смысл.
«Мне нравится голубой цвет её платья, — подумал Жак. — Почему этот нежный, серовато-голубой тон так к ней идёт? Это именно её цвет».
И тут же, без всякого перехода, воскликнул:
— Знаете, я потому иногда становлюсь таким тупицей, что никак не могу отвлечься от того, что творится у меня внутри.
И Женни, воображая, что просто отвечает ему, заявила:
— Совсем как я. Я почти всё время мечтаю. Люблю помечтать. Вы тоже? Ведь я одна владею тем, о чём мечтаю, и мне приятно, что нет нужды поверять всё это другим. Вы понимаете меня?
— О да, отлично понимаю, — отвечал он.
Ветви шиповника, усыпанные цветами, а одна уже покрытая мелкими ягодами, перекинулись через тропинку. Жак готов был преподнести их Женни: «Вот листья, и цветы, и плод на ветке спелый…»{62} Он бы остановился, всё смотрел бы на неё… Но он не посмел. А когда они миновали куст, он подумал: «Как всё-таки сидит во мне эта книжность!» И спросил:
— Вы любите Верлена?
— Да, особенно «Мудрость»{63} — её прежде так любил Даниэль.
Он негромко прочёл:
— А Малларме? — продолжал он, помолчав. — У меня есть сборник стихов современных поэтов, подобран неплохо. Хотите, принесу?
— Принесите.
— А Бодлера вы любите?
— Меньше. И Уитмена тоже. Впрочем, Бодлера я плохо знаю.
— А Уитмена вы читали?
— Даниэль мне читал его этой зимой. Я хорошо чувствую, почему он так любит Уитмена. Ну а я…
(И каждому пришло на память слово «порочный» — слово, которое они произносили совсем недавно. «Сколько у нас с ней схожего!» — подумал Жак.)
— Ну а вы, — подхватил он, — именно из-за этого и любите Уитмена меньше, чем он?
Она наклонила голову, радуясь, что он закончил её мысль.
Тропа снова расширилась и вывела их на прогалину, где манила к себе скамейка, стоявшая меж двух дубов, источенных гусеницами. Женни бросила в траву широкополую соломенную шляпу и села.
— Временами меня просто изумляет ваша близость с Даниэлем, — неожиданно сказала она, словно размышляя вслух.
— Почему же? — Он усмехнулся. — Потому что, по-вашему, я не такой, как он?
— Сегодня — совсем не такой.
Он растянулся неподалёку от неё, на откосе, сказал негромко:
— Моя дружба с Даниэлем… А он когда-нибудь говорил вам обо мне?
— Нет… То есть да. Немного.
Она вспыхнула, но он на неё не смотрел.
— Ну да, теперь это — ровная привязанность, какая-то умиротворённость, — продолжал он, пожёвывая травинку. — А ведь прежде было не так.
Он умолк и показал пальцем на улитку, прозрачную, как агат, — на неё упал блик солнца, и она, добравшись до конца былинки, вся в свету, нерешительно поводила двумя своими студенистыми рожками.
— Знаете, — продолжал он без всякого перехода, — в школьные годы, бывало, целые недели подряд я всё думал, что схожу с ума, — столько всего перемешалось в моей бедной голове. И вечно я был одинок!
— Но ведь вы жили вместе с братом?
— К счастью. И мне была предоставлена полная свобода. Тоже к счастью. Иначе я бы уж наверняка сошёл с ума… Или сбежал.
Она вспомнила о побеге в Марсель — впервые в жизни снисходительно.
— Я видел, что никто меня не понимает, — заявил он угрюмым тоном, — никто не понимает, даже брат, а подчас даже Даниэль.
{62}
Стр. 375.