— На орехи?
— Ну да, — засмеялась она. — Пустяки, ссадина.
И она показала на рубец, затянутый шелковистой кожей, под рёбрами, у изгиба талии.
— Почему же ты мне сказала, будто выпала из автомобиля? — строго спросил Антуан.
— Ну, это ведь было в нашу первую встречу, — отвечала она, передёрнув плечами. — Ты бы, пожалуй, подумал, что я перед тобой рисуюсь.
Воцарилось молчание.
«Так, значит, она может мне и солгать?» — подумал Антуан.
Взгляд Рашели стал задумчивым, но вот её глаза снова сверкнули, в них вспыхнуло пламя ненависти и почти сразу погасло.
— Тогда он воображал, что я вечно буду таскаться за ним куда угодно. И ошибся.
Антуан испытывал какое-то неосознанное чувство удовлетворения всякий раз, когда она с озлоблением заглядывала в своё прошлое. Искушало желание сказать: «Будь со мной. Всегда».
Он припал щекой к шраму и так застыл. Ухо, по профессиональной привычке, помимо его воли выслушивало грудную клетку и в гулкой глубине улавливало лёгкий шум кровообращения и далёкое, но чёткое постукивание сердца. Его ноздри затрепетали. От всего её разгорячённого тела, распростёртого на кровати, исходило то же благоухание, что от её волос, но не такое резкое и как бы состоящее из целой гаммы запахов: пьянящий, сладкий, чуть-чуть острый запах влажной кожи вызывал в памяти самые разнородные ароматы — то сливочного масла, то орехового листа, то липовой древесины, то жареного миндаля с ванилью; да, пожалуй, это был и не запах, а нечто душистое, пожалуй, даже осязаемое, ибо на губах оставался пряный налёт.
— Не заводи со мной больше разговоров о прошлом, — начала она. — И дай-ка папиросу… Да нет, вот те, новые, на столике… Их мастерит для меня одна подруга: берётся немного зелёного чая и смешивается с мерилендом{68}; пахнет костром, палёными листьями, бивуаком, разбитым на приволье, ну и ещё чем-то — осенью и охотой; знаешь, как пахнет порох, когда после выстрела в лесу дымок еле-еле рассеивается в тумане, затянувшем землю?
Он снова вытянулся рядом с нею, весь окутанный клубами табачного дыма. Его руки нежно прикасались к её животу, гладкому, почти фосфорически-белому, с чуть приметным розовым отливом, животу округлому, будто на диво выточенная чаша. В своих скитаниях по свету она, видимо, привыкла к восточным притираниям, и её кожа — кожа женщины — сохранила ту свежесть и нетронутую чистоту, которая свойственна телу ребёнка.
— «Umbrilicus sicut crater eburneus»[52], — тихонько произнёс он, по памяти, с грехом пополам декламируя строку из «Песни песней»{69}, которая приводила его в такое невероятное смятение, когда было ему лет шестнадцать. — «Venter tuus sicut… как там дальше?.. Sicut cupa!»[53]
— А что это значит? — осведомилась она, чуть приподнимаясь. — Подожди, дай-ка мне самой добраться до смысла. Что такое «Culpa»[54] я знаю, «mea culpa» — в переводе значит «проступок», «прегрешение». Ну и ну! «Твой живот — прегрешение»?
Он расхохотался. Теперь, когда они стали так близки, он уже, не таясь, веселился, когда ему бывало весело.
— Да нет же! «Cupa»… «Живот твой подобен чаше». — И, сделав эту поправку, он приник головой к животу Рашели. И продолжал цитировать с весьма приблизительной точностью: — «Quam pulchrae sunt mammae tuae, soror mea! Как прекрасны груди твои, о сестра моя!» «Sicut duo (что тут, уже не помню) gemelli, qui pascuntur in liliis! Они подобны двум козочкам, что пасутся среди лилий!»
Осторожным, нежным движением она приподнимала то одну, то другую грудь, смотрела на них с улыбкой умиления, словно то были два живых существа, маленьких и верных.
— Большая это редкость — розовые соски, розовые прерозовые, как бутоны на ветвях яблони, — заявила она самым серьёзным образом. — Ведь ты, врач, должно быть, это приметил?
Он отвечал:
— Ты права. Эпидерма без пигментарной грануляции. Белизна, белизна — и на ней розовые тени. — Он закрыл глаза и крепко к ней прижался. — Ах, какие у тебя плечи… — снова сказал он, словно в забытьи, — терпеть не могу узенькие, хилые девчоночьи плечики.
— Правда?
— Какие округлые формы… Какая упругая кожа на сгибах… Тело пышное, как мыльная пена… Ты вся мне нравишься. Полежи тихонько… Мне так хорошо.
{69}
«