И тут его вдруг резнуло неприятное воспоминание. «Тело пышное, как мыльная пена…» Дело было несколько дней спустя после того, как Дедетта попала в беду, когда он как-то вечером возвращался вместе с Даниэлем из Мезона. В купе, кроме них, никого не было, и Антуан, — а он думал только об одной Рашели, — довольный тем, что наконец-то может рассказать о своей любовной истории такому знатоку, как Даниэль, не утерпев, описал, пока они ехали, напряжённое ночное бдение у постели девочки, операцию «in extremis»[55], тягостное ожидание у изголовья больной и то, как он внезапно почувствовал страстное влечение к красивой рыжеволосой женщине, заснувшей бок о бок с ним на диване. Вспомнилось, что он так именно и выразился: «Округлые формы… тело пышное, как мыльная пена…» Правда, он не решился поведать обо всём до конца и закончил свою исповедь на том, как на заре спускался по лестнице от Шалей и заметил, что дверь в квартиру Рашели отворена, добавив, — даже не из скромности, а от нелепого желания показать молодому человеку, какая у него сила воли:
— А может быть, она ждала? Надо было мне, пожалуй, воспользоваться обстоятельствами… Но я взял себя в руки и прошёл мимо, сделав вид, будто ничего не заметил, — даю вам слово. А как бы поступили вы на моём месте?
И тут Даниэль, который до сих пор слушал молча, посмотрел на него в упор и съязвил:
— Поступил бы точно так же, как вы, лжец вы эдакий!
В ушах Антуана всё ещё звучали слова Даниэля, произнесённые насмешливым, недоверчивым, ехидным тоном; впрочем, в нём было даже что-то дружелюбное — ровно настолько, чтобы нельзя было дурно истолковать сказанное. И это воспоминание всякий раз уязвляло самолюбие Антуана. Лжец… И то правда: ему случалось лгать, или, точнее, случалось солгать.
«Округлые формы…» — раздумывала, в свою очередь, Рашель.
— Как бы мне не стать толстухой, — сказала она. — Знаешь ли, ведь еврейки… Впрочем, мать у меня не еврейка, я ведь идиш-полукровка. Ах, если б ты знал меня лет шестнадцать назад, когда я поступила в приготовительный класс! Была просто тощим рыжим мышонком…
И вдруг — он даже не успел её удержать — она соскочила с постели.
— Что это тебе пришло в голову?
— Одна мысль.
— Хоть бы предупредила.
— Как бы не так! — засмеялась она, отпрянув от его протянутой руки.
— Лулу… Ну ложись же спать, — шепнул он невнятно.
— Довольно нежиться. Надеваем попону, — сказала она, накидывая пеньюар.
Она подбежала к секретеру, открыла его, выдвинула ящик, набитый фотографиями, вернулась и, сев на краю кровати, поставила ящик на сомкнутые колени.
— Просто обожаю старые карточки. Вечерами частенько ложусь и целыми часами ворошу их, раздумываю… Да угомонись же ты… На вот, посмотри. Скучно тебе не будет?
Антуан, который свернулся было калачиком за её спиной, взглянул на неё с любопытством, вытянулся и лёг поудобнее, подперев голову рукой. Он видел в профиль её лицо, склонённое над фотографиями, сосредоточенное лицо, видел щёку, опущенные ресницы, золотисто-жёлтой полоской окаймлявшие узкую прорезь глаза. Он смотрел против света, и её наспех собранные волосы напоминали ему шлем из пушистой шёлковой пряжи почти оранжевого оттенка, а стоило ей качнуть головой, как на виске и затылке вспыхивали искры.
— Вот она, её-то я и искала. Видишь девчурку-танцовщицу? Это я. И досталось же мне, наверно, в тот денёк, — ведь я помяла воланы на пачке, вон как прижалась к стене. Глазам не веришь? Волосы распущены по плечам, локотки острые, грудь плоская, корсаж почти без выреза. Не очень-то весёлый у меня вид, правда? Гляди-ка, а вот тут я на третьем году обучения. Икры уже покруглей. Вот он — наш класс. Видишь, все у станка. Меня-то ты хоть нашёл? Да, это я. А вот и Луиза. Её имя тебе ничего не говорит? Ну так вот, это знаменитая Фити Белла, она моя однокашница, только тогда её звали покороче — просто Луизой. И даже Луизон. Мы с ней соперничали. И уж наверняка я была бы теперь знаменитостью, если б не мои флебиты… Погоди-ка, хочешь, покажу Гирша? Ага, любопытство разбирает! Вот и он. Как тебе он нравится? Конечно, ты не думал, что он уже в летах? Но он здорово держится для своих пятидесяти, будь уверен. Какой страхолюд! Погляди, что за шея, какой грузный затылок, — прямо ушёл в плечи; если ему надо голову повернуть, всем туловищем поворачивается. В первый раз увидишь, всё что угодно о нём подумаешь — то ли маклак, то ли дрессировщик лошадей. Верно ведь? Его дочка постоянно ему твердила: «Милорд, с виду ты работорговец». Веселит это его, бывало, и он смеётся своим гулким, утробным смехом. А всё же взгляни-ка на его лицо, на этот большой крючковатый нос, на линию рта. Он безобразен, зато не скажешь, что он — ничтожество. А глаза! Он был бы уж совсем звероподобен, если б не такие вот глаза, не знаю, как их определить. А какая осанка, как уверен в себе, готов на всё, беспощаден! Верно? Беспощадный и чувственный. Кто-кто, а уж он-то жизнь любит! И хоть я его ненавижу, но, право, так и хочется сказать, как иногда говорят о бульдогах: «Вся его красота в уродстве». Как ты считаешь, а?.. Смотри-ка, а вот папа! Папа среди своих мастериц. Таким я его и помню: жилет, серая бородка, ножницы на поясе. Возьмёт, бывало, две-три тряпицы, сколет булавками — и наряд готов. Это снято у него в мастерской. Видишь, там, в глубине, — задрапированные манекены, на стенах — макеты. А когда он стал костюмером Оперы, посторонних больше не обшивал. Можешь спросить — вся оперная труппа тебе и теперь скажет, как все относились к папаше Гепферту. Когда мою мамашу пришлось упрятать подальше, у бедного старикана, кроме меня, никого не осталось, и как же он надеялся, что я стану работать вместе с ним, что унаследую его дело. Оно приносило кучу денег. И вот тебе доказательство: я могу жить в праздности. Но сам понимаешь, что творится с девчушкой, которая вечно вертится в мастерской среди актрис! Об одном только я и мечтала: стать танцовщицей. Он мне не препятствовал. Сам поручил меня тётушке Штауб. И радовался моим успехам. Часто толковал о моём будущем. Бедный старик, видел бы он, какой бездарью я теперь стала! Ну и плакала же я, когда всё у меня рухнуло. Женщины, как правило, честолюбием не отличаются, плывут себе по течению. Но мы, все те, кто живёт сценой, упорно добиваемся цели — ведём борьбу, и скоро сама борьба нас захватывает, пожалуй, не меньше, чем успех. Какой ужас, когда приходится от всего отрешиться, жить по-обывательски, когда нет у тебя больше будущего!.. Смотри-ка, вот фото, сделанные в дни моих странствий. Тут всё в куче. Вот здесь мы завтракаем, — уж не помню названия местечка, где-то в Карпатах. Гирш отправился туда поохотиться. Смотри, он отпустил длинные висячие усы и смахивает на султана. Князь так и называл его — Махмудом. Видишь, чернявый такой, стоит сзади меня? Это и есть князь Пётр