{70} — теперь он король Сербии. Он подарил мне двух борзых, вот они — растянулись на переднем плане: растянулись, как ты, точь-в-точь как ты… А вот этот малый, вон тот, что хохочет, правда, похож на меня? Да присмотрись же. Не похож, по-твоему? А между прочим, это мой брат! Да, он и есть. Он был брюнетом, в отца, а я блондинка — в мать… Конечно, я блондинка, золотисто-русая, и всё! Вот ещё глупости! Ну пусть, рыжая, будь по-твоему. Зато нрав у меня отцовский, а у брата было много общего с матерью. Смотри-ка, вот тут он вышел получше… Нет у меня ни одной фотографии матери — ровно ничего; папа всё уничтожил. О ней он никогда не заводил разговора. И меня никогда не возил в Убежище святой Анны{71}. А ведь сам навещал её дважды в неделю и за девять лет не пропустил ни единого раза. Потом уже мне сиделки рассказывали. Сядет, бывало, против моей матери и так просиживает целый час. А иногда и больше. И зря: ведь она всё равно его не узнавала, да и вообще никого. Он её прямо обожал. Был гораздо старше её. Так он и не оправился после всех потрясений. Никогда не забуду тот вечер, когда пришли за ним в мастерскую и сообщили, что мать арестована. Да, арестована в Луврском универсальном магазине. Она украла с витрины какие-то вязаные вещи. Подумать только, госпожа Гепферт, жена костюмера из Оперного театра! В сумочке у неё обнаружили мужские носки и детские штанишки! Выпустили её немедленно, сказали, что она — клептоманка. Ты-то, должно быть, хорошо знаешь, что это за штука. Оказалось — это первые признаки болезни… Что и говорить, брат во многом был на неё похож. Как-то он навлёк на себя ужасные неприятности, — что-то связанное с банковскими операциями. Гирш был причастен к этому делу. Да всё равно брат рано или поздно свихнулся бы, как и она, если б не погиб от несчастного случая. Нет, эту смотреть нельзя… Сказано — нельзя! Да нет же, говорю тебе, не я снята. Это… девочка, моя крестница. Её нет в живых… Вот тебе другой снимок… это… это у ворот Танжера… Да ты не обращай внимания, котик, право, всё прошло; я уже не плачу… Долина Бубаны: передовой отряд на дромадерах в Си-Геббасе. А это я около мечети в Сиди-Бель-Аббесс. А там, посмотри-ка, в глубине — Марракеш{72}… Постой-ка, а это — вблизи Миссум-Миссум или Донго, уж и сама не помню. А вот два вождя-дзема. Еле их сняла. Они — людоеды. Ну да, есть ещё такие… Ах, вот это — жуткий снимок! Ничего не замечаешь? Ну да, кучка камней. Теперь заметил? Знаешь, под ней — женщина. Насмерть побита камнями. Жуть! Вообрази, добропорядочная женщина, а муж взял да и бросил её, без всяких причин. Пропадал три года. Она решила, что он умер, и снова вышла замуж. А через два года после её замужества он и вернулся. Двоемужие у этих племён считается неслыханным грехом. Тут-то её и побили насмерть камнями… Гирш нарочно вытребовал меня из Мешеда{73}, хотел, чтобы я всё это увидела, но я убежала, забралась чёрт знает куда, чуть ли не за пять километров. Увидела, как женщину волокут по всей деревне в утро казни, и мне просто дурно стало. А он смотрел до конца, пожелал стоять в первом ряду… Знаешь, говорят, вырыли яму, глубокую-преглубокую. А потом приволокли женщину. И она легла туда, сама легла, не сказав ни слова. Поверишь ли? Не сказала ни слова, а толпа бесновалась, улюлюкала: я издали слышала, как требуют её смерти… Зачинщиком был их главный шаман. Сначала он произнёс смертный приговор. И тут же первым поднял огромный каменный обломок и изо всей силы бросил в яму. Гирш говорил, будто она и не крикнула. Но толпа словно с цепи сорвалась. Камни заранее были навалены в громадные кучи, и каждый хватал и бросал в яму целые глыбы. Гирш клялся мне, будто сам он камней не швырял. Яму завалили (видишь — даже верхом), утрамбовали ногами, причём громко вопили, а потом все разошлись. Вот тут-то Гирш и заставил меня вернуться — ему захотелось, чтобы я сфотографировала это, — аппарат принадлежал мне. Делать было нечего — я вернулась. Да, стоит мне вспомнить об этом, как, веришь ли, сердце кровью обливается. Ведь там, под камнями, лежала она. Вероятно, уже бездыханная… Э, нет, это не про тебя! Нет, и баста!