Антуан, глядя из-за плеча Рашели, успел заметить только чьи-то нагие переплетённые тела. Рашель стремительно закрыла ему глаза рукой; и тепло ладони, прикасавшейся к его векам, напомнило ему, как она, изнемогая от наслаждения, точно так же, пожалуй, только менее порывисто, прикрывала ему глаза в минуту близости, чтобы скрыть от любовника своё истомлённое лицо. Он стал в шутку бороться. Но она вскочила, прижимая к груди, обтянутой пеньюаром, связку фотографий.
Подбежала к секретеру, смеясь, положила пачку в ящик и повернула ключ…
— Прежде всего — это чужое, — заявила она. — Распоряжаться ими не имею права.
— А чьи же они?
— Гирша.
И она снова уселась рядом с Антуаном.
— Пожалуйста, будь умником. Обещаешь? Будем смотреть дальше. Тебе не надоело?.. Гляди-ка: вот ещё экспедиция… Экспедиция верхом на осликах, в леса Сен-Клу{74}. Видишь, в моду стали тогда входить рукава-кимоно. И костюмчик же у меня был — просто шик!..
X
«Лгу себе ежечасно, — размышляла г‑жа де Фонтанен, — но если б я смотрела правде в глаза, мне уже не на что было бы надеяться».
Она постояла у окна в гостиной и, не поднимая тюлевой занавески, проследила взглядом за Жеромом, Даниэлем и Женни, гулявшими по саду.
«Да, и правдолюбцы, оказывается, могут жить спокойно, хоть и погрязли во лжи», — подумала она. Но точно так же, как не могла она иногда противиться приступу смеха, так не могла противиться ощущению счастья, которое то и дело вздымалось из недр её души, словно волна морского прибоя, захлёстывая всё её существо.
Она отошла от окна и поспешила на террасу. Стоял тот предвечерний час, когда до боли в глазах стараешься рассмотреть очертания предметов; небо покрылось волнистыми разводами, и уже зажглись неяркие звёзды. Г‑жа де Фонтанен села, обвела взглядом знакомый пейзаж. Потом вздохнула. Она предугадывала, что Жером вряд ли будет жить вот так, рядом с ней, как живёт уже две недели; она хорошо знала, что вновь обретённое семейное счастье вот-вот развеется, как бывало уже много раз! Ведь даже в его отношении к ней, в его нежности и внимании, она с радостью и со страхом узнавала его, того самого Жерома, каким он был всегда. И это было доказательством, что он ничуть не переменился и что близок тот час, когда он её оставит, как оставлял всегда. Да, он уже не был тем постаревшим, надломленным Жеромом, каким был в те дни, когда она привезла его из Голландии и когда он цеплялся за неё, как утопающий за своего спасителя, искал в ней опору. Теперь, оставаясь с ней с глазу на глаз, он ещё держался как школьник, наказанный за шалости, и со смиренным и чинным видом вздыхал о своём горе, но уже достал из чемодана летние костюмы и вся его осанка стала моложавее, хоть сам он этого и не замечал. Да вот сегодня утром, когда она сказала ему до завтрака: «Сходите-ка в клуб за Женни, вам это будет прогулкой», — он, правда, прикинулся, будто ему это безразлично и он только уступает её просьбе, однако уговаривать его не пришлось. Он встал, а немного погодя уже быстрой походкой шёл по дорожке, подтянутый, в белых фланелевых брюках и светлом сюртуке; больше того, она заметила, как на ходу он сорвал веточку жасмина — украсить петлицу.
{74}
Стр. 396.