— Ну что я тебе говорил!
Антуан, который не без досады покинул уютный мирок розовой комнаты, взял ложу нижнего яруса за решётчатой рамой в глубине зала, чтобы создать хотя бы иллюзию уединения.
И пока он брал билеты, к нему подошла Рашель.
— А я уже сделала чудесное открытие, — сказала она, увлекая его к колоннам у входа, где вывешены были фотографии — кадры из фильмов. — Посмотри-ка!
Антуан прочёл надпись: «Девушка из племени мунданов веет просо на берегу Майо-Кабби». Нагое тело, вместо набедренной повязки — пояс, сплетённый из соломы. Красавица из племени мунданов стояла, всем телом налегая на правую ногу; лицо у неё было сосредоточенное, грудь напряглась от тяжёлой работы: правой рукой, пластично согнув её в локте и подняв выше головы, она держала объёмистый тыквенный кувшин с просом и, наклонив его, старалась, чтобы зерно текло тонкой струйкой в деревянную миску, которую она поддерживала левой рукой на уровне колена. Ничего показного в её позе не было: посадка головы, чуть откинутой назад, изящная округлость рук, застывших в ритмичном движении, прямизна стана, твёрдые очертания приподнятых юных грудей, изгиб талии, напрягшиеся мышцы бедра и линия другой ноги, вольно выставленной вперёд и касавшейся земли только носком, — словом, вся её поза, исполненная гармонии, была естественна, подчинена ритму работы и поражала красотой.
— Ну а теперь посмотри на них! — продолжала Рашель, показывая Антуану на чернокожих мальчишек, вдесятером тащивших на плечах пирогу с заострённым носом. — А вот этот малыш просто красавчик! Знаешь, он — уолоф, и на шее у него висит гри-гри{75}, и носит он голубой бубу и тарбу{76}.
В тот вечер она говорила как-то особенно возбуждённо, всё улыбалась сомкнутыми губами, — можно было подумать, что мускулы её лица сокращаются непроизвольно; она щурилась, взгляд у неё был какой-то неспокойный, бегающий, и Антуан впервые видел, как её глаза искрятся серебром.
— Пошли, — сказала она.
— Да ведь у нас ещё полчаса впереди!
— Ну и пусть, — возразила она с детским нетерпением. — Пошли.
В зале было пусто. В нише, предназначенной для оркестра, музыканты уже настраивали инструменты. Антуан поднял зарешеченную раму. Рашель так и осталась стоять рядом с ним. Сказала со смехом:
— Да завяжи ты галстук посвободнее. А то у тебя вечно такой вид, будто ты собрался вешаться и вдруг бросился бежать с верёвкой на шее!
Его покоробило, и он неприметно поморщился.
А она уже шептала:
— Ну до чего же я рада, что всё это увижу вместе с тобой!
Она сжала ладонями щёки Антуана, притянула его лицо к своим губам.
— И знаешь, безбородым ты так мне нравишься!
Она сбросила манто, сняла шляпу, перчатки. И они уселись.
Сквозь зарешеченную раму, за которой извне их никто не мог увидеть, они наблюдали за тем, как преображается зрительный зал, как за несколько минут в этом безгласном, пыльном, красно-буром вертепе, где смутно выступали очертания каких-то предметов, вдруг закипела многоликая толпа под невнятный гул, напоминавший птичий гомон, порою приглушённый трубными звуками хроматической гаммы. В то лето стояла небывалая жара, но сейчас, во второй половине сентября, множество парижан уже вернулось, и город стал не тот, каким был в пору отпусков, когда он так нравился Рашели, каждое лето открывавшей для себя какой-то новый Париж.
— Слушай… — произнесла она.
Оркестр только что начал играть отрывок из «Валькирии»{77} — весеннюю песнь.
Она припала головой к плечу Антуана, сидевшего с ней рядом, совсем близко, и он услышал, как она напевает с закрытым ртом, словно эхо, вторя пению скрипок.
— А ты Цукко слышал? Цукко, тенора, — спросила она с беспечным видом.
— Слышал. А почему ты спрашиваешь?
Рашель задумалась и не отвечала, только немного погодя, будто почувствовав угрызения совести, оттого что призналась не сразу, сказала вполголоса:
— Он был моим любовником.
Прошлое Рашели живо интересовало Антуана, но никакой ревности он не испытывал. Он отлично понимал, что она хотела сказать, когда заявляла: «Памяти у моего тела нет». Но вот Цукко… Ему вспомнился потешный человечек в белом атласном камзоле, взгромоздившийся на деревянное возвышение кубической формы в третьем акте «Мейстерзингеров»{78}, — толстый, приземистый, похожий на цыгана, хоть и был в белокуром парике; в довершение всего в любовных дуэтах он непрестанно прижимал руку к сердцу. Антуан даже был недоволен, что избранник Рашели до того неказист.
— А ты слышал, как он поёт вот это? — снова спросила она и пальцем начертила в воздухе арабеску музыкальной фразы. — Да неужели я тебе никогда не рассказывала о Цукко?
{77}
Стр. 407.
{78}