— Никогда.
Рашель сидела, прильнув головой к его груди, — стоило ему опустить глаза, и он видел её лицо. Брови слегка нахмурены, веки почти сомкнуты, уголки губ чуть-чуть опущены. Ничего похожего на то оживлённое выражение, какое обычно появлялось, когда она вспоминала прошлое. «Прекрасную можно было бы снять с неё маску скорби», — подумал он. И, заметив, что она всё молчит, и из желания лишний раз подтвердить, что его нисколько не смущает её прошлое, он стал допытываться:
— Ну, а как же твой Цукко?
Она вздрогнула. Сказала, томно улыбаясь:
— Что — Цукко? В сущности говоря, Цукко — ничтожество. Просто он был первым — в этом всё и дело.
— А я? — спросил он несколько принуждённо.
— Ты третий, — отвечала она без запинки.
«Цукко, Гирш и я… И больше никого?» — подумал Антуан.
Она продолжала, всё больше оживляясь:
— Хочешь, расскажу? Сам увидишь — не так-то всё просто. Папа недавно умер, брат служил в Гамбурге. А я жила Оперой, театр отнимал у меня весь день: но в те вечера, когда я не танцевала, мне было до того одиноко… Так бывает, когда тебе восемнадцать лет. А Цукко уже давно за мной увивался. Я-то находила его заурядным, самовлюблённым. — Она запнулась, но продолжала: — И глуповатым. Ей-богу, я и в те дни уже находила, что он несколько глуп… Но не знала, что он такая скотина! — как-то неожиданно добавила она. Она взглянула на зал, — там только что погасили свет. — Что будут показывать сначала?
— Кинохронику.
— Ну а потом?
— Какую-то постановочную картину, вероятно — дурацкую.
— А когда же Африку?
— Напоследок.
— Вот и хорошо! — заметила она, и снова по плечу Антуана разметались её душистые волосы. — Скажи, если начнут показывать что-нибудь путное. Тебе удобно, мой котик? А мне так уютно!
Он увидел её влажный полуоткрытый рот. Губы их слились в поцелуе.
— А как же Цукко?
Ответила она без улыбки — вопреки его ожиданиям.
— Теперь я всё недоумеваю — как могла я вытерпеть эту муку! Ну и обходился же он со мной! Возчик неотёсанный! Прежде он был погонщиком мулов в провинции Оран… Подружки жалели меня; никто не понимал, почему я с ним живу.
Сейчас-то я и сама не понимаю… Говорят, некоторым женщинам нравится, когда их бьют… — Помолчав, Рашель добавила: — Да нет, просто я боялась, что снова стану одинокой.
Антуану ещё не доводилось подмечать в голосе Рашели такие печальные нотки, какие звучали сейчас. Он крепко обвил её рукой, словно беря под защиту. Немного погодя объятие разомкнулось. Он задумался о том, что его легко разжалобить, что жалость — одно из проявлений чувства превосходства над другими, что в ней-то, быть может, и скрывается причина его привязанности к брату; до встречи с Рашелью он, случалось, задавался вопросом, уж не заменяет ли ему жалость всякую любовь?
— А потом? — снова заговорил он.
— Потом он меня бросил. Ясное дело, — произнесла она, не выказывая никакого огорчения.
И после паузы добавила приглушённым голосом, словно заклиная Антуана молча выслушать её признание:
— Я ждала ребёнка.
Антуан даже подскочил. Ждала ребёнка? Невероятно! Да как же он, врач, не заметил никаких следов…
Рассеянным и раздражённым взглядом смотрел он на экран, где разворачивались события, запечатлённые кинохроникой:
НА БОЛЬШИХ МАНЁВРАХ:
Господин Фальер{79} ведёт беседу с немецким военным атташе.
БУДУЩЕЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ.
Моноплан Латама{80} делает посадку — главнокомандующему доставлены ценнейшие сведения.
Президент республики изъявил желание, чтобы ему представили бесстрашного авиатора.
— Нет, он не только из-за этого меня бросил, — поправилась Рашель. — Вот если б я продолжала выплачивать его долги…
И вдруг Антуан вспомнил, что видел у неё фотографию младенца, вспомнил, как Рашель выхватила снимок у него из рук, как сказала: «Это… моя крестница. Её нет в живых».
Сейчас он был раздосадован, унижен в своём профессиональном самолюбии и даже не удивлялся, что Рашель разоткровенничалась.
— Так это правда? — пробормотал он. — У тебя был ребёнок? — И поспешил добавить, усмехаясь с проницательным видом: — Впрочем, я уже давно об этом догадывался.
— А ведь никто не замечает! Я так тщательно следила за собой — ради сценической карьеры.
— Я же врач! — заметил он, поведя плечами.
Она улыбнулась: проницательность Антуана льстила её тщеславию. После недолгого молчания она продолжала, не меняя позы, словно обессилев:
{79}
Стр. 409.
{80}