Она вздрогнула и ответила не сразу:
— Бедный малыш. Спустя несколько дней его у нас на глазах проглотил… Да, да, когда он купался или нет, не совсем так, всё случилось из-за Гирша… Гирш побился об заклад, что Мамаду не отважится переплыть рукав реки и достать хохлатую цаплю, которую я подстрелила. Как же я потом жалела, что попала в эту цаплю! Мальчику захотелось показать свою храбрость, он бросился в воду и поплыл, а мы смотрели, и вдруг!.. О, сцена была жуткая! И длилось это всего несколько секунд, вообрази только! Мы увидели, как он вдруг поднялся над водой, он был схвачен за ноги… А его крик!.. В таких случаях Гирш бывал неподражаем. Он тотчас же понял, что бой погибнет, что ему предстоят ужасные муки, он прицелился, и бах!.. голова у мальчугана лопнула, как тыква. Чёрт побери, ведь это было меньшее из двух зол, как ты думаешь? Но я чуть было не упала в обморок. — Она замолчала и прижалась к Антуану. — На другой день мне захотелось сфотографировать на память это место. Вода была такая гладкая, гладкая… Кто бы мог подумать…
Голос ей изменил. Она снова надолго замолчала. Потом проговорила:
— Ах, для Гирша человеческая жизнь ничего не стоит! А ведь он любил боя! И всё же рука у него не дрогнула. Такой уж это был человек… Даже после этого случая он продолжал стоять на своём и обещал отдать свой будильник тому, кто достанет для меня хохлатую цаплю. Я воспротивилась. Он заставил меня замолчать; и знаешь, пришлось повиноваться… И в конце концов хохлатку я получила: один из носильщиков, негр, оказался удачливее боя. — Она уже улыбалась: — Я до сих пор храню хохолок этой цапли. Нынешней зимой носила его на плюшевой шляпке тёмно-бежевого цвета, — прелесть как было мило.
Антуан молчал.
— Ах, как тебя обедняет то, что ты никогда не бывал в тех краях! — воскликнула она, внезапно отшатнувшись от него.
Но она тут же раскаялась и снова взяла его под руку.
— Не обращай внимания, котик; в такие вечера, как сегодня, мне бывает так плохо. По-моему, меня даже немного лихорадит… Видишь ли, во Франции просто задыхаешься, жить по-настоящему можно только там! Если бы ты только знал, как свободно чувствуют себя белые среди чернокожих! Здесь даже и не предполагают, какой безграничной свободой мы там пользуемся! Никаких правил, никаких ограничений! Там нечего бояться мнения окружающих! Понимаешь? Да вряд ли ты это поймёшь. Там ты вправе быть самим собой, всюду и всегда. Так же свободно себя чувствуешь перед всеми этими чёрными, как здесь перед своим псом. И в то же время ты живёшь в семье чудесных существ, — какой у них такт, сколько чуткости, ты и представления не имеешь! Вокруг тебя весёлые, молодые улыбающиеся лица, горящие глаза, угадывающие любое твоё желание… Вот как сейчас помню… Тебе не надоело, котик?.. Помню, как однажды в самой глуши на привале, под вечер, Гирш разговаривал с вождём какого-то племени близ источника, куда женщины приходят за водой, как раз в это время. И вдруг мы увидели двух девочек, которые вдвоём несли большой бурдюк из козьей кожи. «Это мои дочки», — объяснил каид{82}. И ничего больше. Старик понял. И в тот же вечер край палатки, где я была вместе с Гиршем, бесшумно приподнялся: это были те самые девочки, и они улыбались… Повторяю тебе: малейшее желание… — произнесла она, молча сделав несколько шагов. — А вот ещё кое-что вспомнилось. Знаешь, я как-то успокаиваюсь, когда кому-нибудь рассказываю обо всём этом!.. Так вот, мне вспомнилось… Дело было в Ломэ{83}, тоже в кинематографе. По вечерам там все ходят в кинематограф. Это просто терраса кафе — она ярко освещена, а кругом кусты в ящиках, но вот свет гаснет, начинается сеанс. Все потягивают прохладительные напитки. Представляешь себе картину? Европейцы-колонизаторы, одетые во всё белое, полуосвещены отражённым светом от экрана; а позади в неслыханной синеве ночи под яркими звёздами, — нигде в мире они так не сверкают, — стоят туземцы, юноши и девушки — такие красивые!.. лица еле видны в темноте, глаза горят, как у кошек!.. Тебе даже и знака подавать не надо. Твой взгляд останавливается на одном из этих гладких лиц, глаза на миг встречаются… и всё. Этого достаточно. Через несколько минут ты встаёшь, идёшь, даже не оборачиваясь, входишь в свой отель, где все двери нарочно не запираются… Я жила на втором этаже… Только успела я раздеться… кто-то царапается в ставню. Тушу свет, открываю — это он! Забрался по стене, словно ящерица, и, не произнеся ни слова, сбросил с себя бубу. Никогда мне этого не забыть. Губы у него были влажные, свежие, свежие…
«Чёрт возьми, — подумал Антуан. — Негр… и без предварительного медицинского осмотра…»