— А какая у них кожа! — продолжала Рашель. — Тонкая, как кожица плода! Все вы тут никакого понятия не имеете, что это такое! Атласная кожа, сухая и гладкая, будто её только что натёрли тальком; глянцевитая кожа — ни изъяна, ни шероховатости, ни влажности, и такая жаркая, но от внутреннего жара, понимаешь? Так сквозь шёлковый рукав чувствуешь жар больного лихорадкой. Как будто тёплое тело птицы под перьями!.. И когда смотришь на их кожу, там, на ярком африканском солнце, когда свет скользит по плечу или по бедру, то кажется, что на этом золотистом шёлку появляется какое-то голубое сияние, — не могу я тебе толком объяснить, ну словно какой-то неосязаемый стальной налёт, какой-то немеркнущий лунный отсвет… А какой у них взгляд! Ты, конечно, уже заметил, как ласковы их глаза? Белки какие-то конфетные, а зрачки так и шныряют… И потом… Не знаю, как выразиться… Там любовь совсем не то что у вас. Там это молчаливый акт, но акт священный и естественный. Именно естественный. И к нему не примешивается ничего рассудочного, ровно ничего и никогда. А охота за наслаждением, которая здесь ведётся всегда так или иначе тайком, там узаконена, как сама жизнь, и так же, как жизнь, любовь там естественна и священна. Ты понимаешь меня, котик? Гирш всегда говорил: «В Европе вы получаете то, что заслужили. А этот край существует для нас — людей свободных». Ах, как он любит чернокожих! — И она расхохоталась. — Знаешь, как я это заметила в первый раз? Я тебе, кажется, уже рассказывала. Было это в ресторане в Бордо. Он сидел против меня. Мы болтали. Вдруг взгляд его нацелился на что-то позади меня, глаза его вмиг блеснули… так ярко блеснули, что я быстро обернулась, — что же я увидела? Около серванта появился негритёнок лет пятнадцати, прекрасный, как принц: он нёс вазу с апельсинами. — И она добавила приглушённым тоном: — Вполне вероятно, что именно в этот день меня и обуяло желание побывать там самой…
Некоторое время они шли молча.
— Моя мечта, — проговорила она вдруг, — в старости сделаться содержательницей дома свиданий… Да, да… Не возмущайся, такие дома бывают разного сорта; мне бы, разумеется, хотелось содержать приличный дом. Не хочу стариться среди стариков… Пусть вокруг меня живут существа молодые, с прекрасными молодыми телами, свободные, чувственные… Тебе это непонятно, котик?
Они подошли к бару Пакмель, и Антуан не ответил. Да он и не знал, что сказать. Странный был у Рашели житейский опыт, и это беспрестанно поражало его. Он чувствовал, как непохож он на неё, как привязан корнями к Франции, привязан своим буржуазным происхождением, работой, честолюбивыми замыслами, всем своим хорошо подготовленным будущим! Он отлично знал, какие цепи приковывают его, но ни на минуту не хотел их порвать; а ко всему, что любила Рашель и что было ему так чуждо в ней, он испытывал ту настороженную злобу, какую испытывает домашнее животное к дикому зверю, что бродит вокруг и угрожает безопасности жилья.
Только багряные полосы света на занавесях говорили, что за стеной заснувшего фасада, в баре, царит оживление. Вертящаяся дверь заскрипела, повернулась, впуская свежую струю воздуха в бар, где было жарко, пыльно и витали алкогольные пары.
Народу там было полно. Танцевали.
Рашель усмотрела невдалеке от гардероба свободный столик и, не успев сбросить с плеч манто, уже заказала зелёный шартрёз с толчёным льдом. И как только его принесли, зажала в губах две маленькие соломинки и словно замерла, положив локти на стол, опустив глаза.
— Взгрустнулось? — шепнул Антуан.
Не переставая тянуть шартрёз, она на миг подняла глаза и улыбнулась ему — как могла веселее. Недалеко от них японец с детским личиком и ржавыми зубами, улыбаясь, с учтивым невниманием ощупывал могучие мускулы брюнетки, сидевшей возле него и бесстыдно вытянувшей руки на скатерти.
— Закажи-ка мне ещё шартрёза, такого же, хорошо? — проговорила Рашель, показывая на пустую рюмку.
Антуан почувствовал, как кто-то легко прикоснулся к его плечу.
— А я не сразу вас узнал, — произнёс дружеский голос. — Значит, вы сбрили бороду?
Перед ними стоял Даниэль. Резкий свет люстры освещал его стройную, гибкую фигуру, безукоризненный овал его лица; в руках без перчаток он держал рекламку, сложенную веером, сжимая и разжимая её, как пружину; он дерзко улыбался, вызывая в памяти образ молодого Давида, испытывающего свою пращу{84}.
Антуан, представляя его Рашели, вспомнил, как Даниэль бросил ему однажды: «Я поступил бы так же, как вы, лжец вы эдакий!» — но на этот раз воспоминание показалось ему не таким уж неприятным, и он был доволен, заметив, каким взглядом молодой человек, поцеловав руку Рашели и выпрямляясь, окинул поднятое к нему лицо, руки и шею, белизну которой оттенял бледно-розовый шёлк корсажа.
{84}
Стр. 418. …