Даниэль перевёл глаза на Антуана, потом понимающе улыбнулся молодой женщине, как бы одобряя её вкус.
— Да, в самом деле, так гораздо лучше, — заметил он.
— Так гораздо лучше, пока я жив, — согласился Антуан тоном студента-медика — заправского шутника. — Но если бы вам, как мне, пришлось иметь дело с трупами! Ведь дня через два…
Рашель стукнула рукой по столу, заставив его замолчать. Она часто забывала, что Антуан — врач. Она обернулась к нему и, пристально посмотрев на него, прошептала:
— Мой тубиб{85}!
Неужели это самое лицо, такое теперь знакомое, возникло перед ней в ночь операции при резком свете лампы? Неужели — это та же героическая маска, грозно-прекрасная и такая недоступная? Как хорошо она узнала теперь, особенно когда борода была сбрита, все выпуклости, неровности, крохотные родинки на этом лице! Бритва обнаружила лёгкую впалость щёк, можно сказать, некоторую вялость ткани, — и мягкий их контур немного сглаживал угловатые линии нижней челюсти. Как хорошо ей была знакома, даже вслепую, когда по ночам она сжимала в ладонях его квадратную челюсть, линия этого усечённого подбородка, внизу такого плоского, что однажды она с удивлением воскликнула: «А челюсть у тебя, совсем как у змеи!» Но больше всего её удивляла, когда не стало бороды, длинная и извилистая, выразительная и в то же время как бы застывшая линия тонкого рта, углы которого почти никогда не приподнимались и редко опускались; они завершались властными складками, говорившими о силе воли — почти нечеловеческой воли, какую видишь на лицах античных статуй. «Неужели у него такая сильная воля?» — вопрошала она себя. Она опустила голову, глаза её лукаво скользнули за ресницами, и по этой золотистой бахроме словно пробежала искорка.
Антуан позволял рассматривать себя с блаженной улыбкой человека, который знает, что его любят. С той поры, как он сбрил бороду, у него появилось немного иное представление о самом себе; он стал придавать не такое большое значение своему властному взгляду. Он открыл в себе новые возможности, которые ему самому нравились. К тому же за последние несколько недель он чувствовал, что стал преображаться. Преображаться до такой степени, что все события его минувшей жизни — до появления Рашели — совсем потускнели. Ведь всё это происходило до того. Что означало «до того»? Он не пытался уточнять. До преображения. Он изменился и духовно стал как будто более гибок; возмужал и в то же время словно бы помолодел. Он любил повторять про себя, что сделался более сильным. И, пожалуй, именно так и было; духовная его сила стала, быть может, менее рассудочна, чем раньше, но зато стала и более могучей, более искренней в своих проявлениях. Он замечал это и по своей работе; их союз вначале мог, казалось, вызвать перебои в ней, но работа вдруг снова закипела, стала ещё напряжённее, заполнила его жизнь, как многоводная река.
— Не стоит заниматься так долго моей особой, — сказал Антуан, предлагая стул Даниэлю. — Мы только что пришли из кинематографа: смотрели африканский фильм.
— Вам не доводилось выезжать из Европы? — спросила Рашель.
Даниэль был удивлён звучностью её голоса.
— Нет, сударыня, никогда.
— Ну, тогда, — продолжала она и принялась за шартрёз, со вкусом опуская в бокал две свежие соломинки, — вам нужно посмотреть этот фильм. Кадры есть превосходные, например, шествие носильщиков на закате солнца… Не правда ли, Антуан? А игры детишек на песке, пока женщины разгружают пироги…
— Пойду непременно, — откликнулся Даниэль, глядя на неё. После короткой паузы он добавил: — А вы знаете Аниту?
Она покачала головой.
— Это цветная американка, постоянно бывает в баре. Да вот она, в белом, позади Марии-Жозефы, вон той высокой особы, увешанной жемчугами.
Рашель привстала и увидела за парами танцующих смугло-жёлтый профиль, затенённый полями огромной шляпы.
— Это не чернокожая, — произнесла она разочарованно, — она креолка.
На лице Даниэля промелькнула едва заметная усмешка.
— Простите, ошибка, сударыня, — сказал он. Затем, обернувшись к Антуану, спросил: — Вы часто здесь бываете?
Антуан готов был ответить утвердительно, но помешало присутствие Рашели.
— Почти никогда, — сказал он.
Рашель следила глазами за Анитой, которая пошла танцевать с Марией-Жозефой. На гибком теле американки в обтяжку сидело белое атласное платье, блестящее, как птичье оперение, и отливавшее перламутром при каждом движении её длинных ног.