XIII
Несколько раз в неделю Антуан заходил за Рашелью, и они вместе отправлялись обедать.
В тот вечер, перед самым выходом, она подошла к зеркалу, стала вынимать пудреницу из сумочки и уронила какую-то бумажку, сложенную вдвое, которую Антуан и поднял.
— А, благодарю.
В её голосе ему почудилось какое-то замешательство; Рашель тут же отгадала его мысль.
— Ну, вот, — начала она, стараясь всё обратить в шутку. — Что ты выдумал? На, читай. Это расписание поездов.
Бумажку он не взял, и она снова спрятала её в сумочку. Но немного погодя он спросил:
— Отправляешься в путешествие? — На этот раз ему бросилось в глаза, что ресницы у неё дрогнули, улыбка стала явно натянутой. — Рашель!
Она уже не улыбалась. «Нет, я не хочу… — подумал Антуан, и его внезапно охватила тоска. — Нет, я не перенёс бы даже недолгой разлуки». Он подошёл к ней, тронул её плечо; она разрыдалась, припала к его груди.
— Да что с тобой?.. Что? — тихо допытывался он.
Она поспешила ответить, роняя отрывистые фразы:
— Ничего. Ровно ничего. Просто настроение плохое. Да ты сейчас сам увидишь, пустяки это: всё из-за могилы девочки, знаешь, там, в Ге-ла-Розьер. Просто я давно уже туда не ездила, а съездить надо, понимаешь? Ах, как я тебя напугала! Прости меня. — Но вдруг, сжав его в объятиях, она жалобно спросила: — Скажи, котик, ты и вправду так ко мне привязался? Значит, тебе было бы очень тяжело, если бы я когда-нибудь?..
— Молчи, — шепнул он, испуганный тем, что впервые осознал, какое место заняла Рашель в его жизни. И робко спросил: — А на сколько дней ты… уедешь?
Она освободилась из его объятий и с искусственным смехом подбежала к зеркалу обмыть глаза.
— До чего же глупо так плакать, — проговорила она. — Постой-ка, всё произошло тогда тоже вечером, в это же время, как раз перед обедом. Я была дома, у меня собрались друзья, — ты их не знаешь. Вдруг раздаётся звонок — телеграмма: «Девочка больна, состояние очень тяжёлое, приезжайте». Я всё поняла. Бросилась на вокзал в чём была — в кружевной шляпе с блёстками и открытых туфельках; вскочила в первый же поезд. Ехала всю ночь одна, в оцепенении. Как я не сошла с ума? — Она обернулась к нему: — Потерпи немного, пусть пообсохнут — так будет лучше. — Её лицо вдруг оживилось: — Знаешь, как было бы мило, если б ты поехал со мной! Послушай, можно обернуться за два дня — субботу и воскресенье. Переночуем в Руане или в Кодбеке; а на следующий день отправимся на кладбище, в Ге-ла-Розьер. Вот было бы здорово, проехались бы, да ещё вдвоём! Верно ведь?
Они отправились в путь в последнюю субботу сентября, в погожий послеобеденный час; ехали в полупустом поезде, одни в купе.
Антуан радовался двум дням отдыха, да ещё вдвоём с Рашелью. Нервное напряжение у него прошло, помолодевшие глаза смеялись, он был оживлён, как мальчишка, подшучивал над Рашелью — над тем, что у неё столько свёртков, завалила почти всю сетку, — и отказался сесть рядом, а устроился напротив, чтобы вдоволь на неё насмотреться.
— Да угомонись ты, пожалуйста, — проговорила она, когда он снова вскочил, чтобы опустить занавески на окне. — Я ведь не растаю.
— Конечно. Зато я слепну, когда тебя освещает солнце!
И правда: когда яркий свет падал на её лицо и зажигал волосы, долго смотреть на неё было невозможно — слепило глаза.
— Мы ведь ещё ни разу не путешествовали вдвоём, — заметил он. — Ты об этом подумала?
Она даже не улыбнулась, сжала губы с каким-то непокорным, своевольным выражением. Он наклонился:
— Что с тобой?
— Ничего… Поездка…
Он умолк, думая о том, как эгоистично ведёт себя, совсем забыл о цели путешествия. Но она вдруг сказала:
— Меня всегда волнует отъезд. Пейзажи, мелькающие мимо… А впереди — неизвестное.
На миг её взгляд задержался на линии горизонта, убегающей назад.
— Покаталась я в жизни на всех этих поездах да пароходах!
Её лицо омрачилось.
Антуан перебрался к ней, растянулся на диване и положил голову ей на колени.
— Umbilicus sicut crater eburneus[56],— прошептал он. Потом, немного помолчав и ясно чувствуя, что мысли Рашели витают где-то далеко, он спросил: — О чём задумалась?
— Да ни о чём. — И она постаралась прикинуться весёлой. — О твоём каком-то учительском галстуке! — воскликнула она, и её палец скользнул под полоску материи. — Ну, скажи, пожалуйста, неужели, даже собираясь в дорогу, ты не можешь повязать его повольнее, чуть посвободнее? — Она потянулась и, снова улыбнувшись, добавила: — Нам повезло, мы с тобой одни… Ну, говори же… Расскажи что-нибудь.