— Вы разрешите? — прервал его Антуан, подходя к письменному столу. — Мне нужно только послать одну срочную телеграмму. — Я вас слушаю. Как вы себя чувствуете после этой сербской трапезы?
Рюмель не ответил на вопрос, словно не расслышал его. Он продолжал непринуждённо болтать. «Стоит ему начать говорить, — подумал Антуан, — как он сразу же теряет вид занятого человека…» И пока он набрасывал телеграмму Батенкуру, до его рассеянного слуха долетали обрывки фраз:
— …с тех пор как Германия начала шевелиться… Сейчас они собираются открыть в Лейпциге памятник{89} событиям тысяча восемьсот тринадцатого года. Тут уж не обойдётся без шума. Они пользуются любым предлогом… Всё к тому идёт, друг мой, и очень быстро! Подождите годика два-три… Всё к тому идёт!..
— К чему? — спросил Антуан, поднимая голову. — К войне?
Он весело поглядел на Рюмеля.
— Разумеется, к войне, — ответил тот серьёзно. — Прямо к ней и идём.
Рюмель страдал безобидной манией: он давно уже предсказывал, что в скором времени разразится европейская война. Иногда можно было подумать, что он рассчитывает на это. Так, например, сейчас он даже добавил:
— Вот тогда и надо будет оказаться на высоте.
Двусмысленная фраза, которая могла означать: идти сражаться, но которую Антуан без колебания перевёл: добраться до власти.
Подойдя к письменному столу, Рюмель наклонился к Антуану и машинально понизил голос:
— Вы следите за тем, что происходит в Австрии?
— Гм… Да… как и всякий неосведомлённый человек.
— Тисса уже метит на место Берхтольда{90}. А Тиссу я хорошо разглядел в тысяча девятьсот десятом году: это самый отчаянный малый. Что он, впрочем, и доказал, будучи председателем венгерского парламента. Читали вы речь, в которой он открыто угрожал России?
Антуан кончил писать и встал.
— Нет, — сказал он. — Но с тех пор, как я достиг возраста, когда начинают читать газеты, Австрия всегда выступала в роли забияки… Однако до настоящего времени никаких серьёзных последствий это не имело.
— Потому что её сдерживала Германия. Но с месяц тому назад позиция Германии изменилась, и теперь поведение Австрии начинает внушать серьёзные опасения. Публика об этом и не подозревает.
— Объясните же мне, в чём дело, — сказал, невольно заинтересовавшись, Антуан.
Рюмель взглянул на часы и выпрямился.
— Для вас не будет новостью, что, несмотря на кажущийся союз, несмотря на речи обоих императоров, отношения между Германией и Австрией уже лет шесть или семь…
— Так что же? Разве эти несогласия не являются для нас гарантией мира?
— Неоценимой. Это была даже единственная гарантия.
— Была?
Рюмель с очень серьёзным видом утвердительно кивнул головой.
— Теперь, друг мой, всё это быстро меняется. — Он посмотрел на Антуана, как бы спрашивая себя, насколько далеко можно зайти, разговаривая с ним, и затем процедил сквозь зубы: — И, может быть, по нашей собственной вине.
— По нашей собственной вине?
— Ну да, боже ты мой! Это сложная история. Что вы скажете, если я вам сообщу, что самые осведомлённые люди в Европе считают, будто мы втайне лелеем воинственные намерения?
— Мы? Какая чепуха!
— Французы не путешествуют. Французы, мой дорогой, даже не представляют себе, какое впечатление производит их вызывающая политика, если смотреть со стороны… Так или иначе, но постепенное сближение Англии, Франции и России, их новые военные соглашения, вся дипломатическая игра последних двух лет, — всё это, основательно или нет, начинает беспокоить Берлин. Перед лицом того, что она совершенно искренне называет «угрозами» со стороны Тройственного согласия, Германия внезапно обнаружила, что легко может оказаться в полном одиночестве. Ей хорошо известно, что Италия сейчас только теоретически входит в Тройственный союз. На стороне Германии теперь одна лишь Австрия, и потому в эти последние дни она решила скрепить с нею узы дружбы. Даже ценой значительных уступок, даже ценой изменения внешнеполитического курса. Вы понимаете, в чём тут дело? Отсюда только один шаг до резкого поворота, до признания балканской политики Австрии правильной, быть может, даже до поддержки её, и говорят, что этот шаг уже сделан. И это тем более важно, что Австрия, почувствовав, откуда ветер дует, сейчас же воспользовалась этим, как вы сами видели, чтобы повысить голос. И вот Германия сознательно одобряет дерзкое поведение Австрии, и не сегодня-завтра эта дерзость может дойти бог знает до чего. И вся Европа окажется автоматически втянутой в балканскую распрю!.. Понимаете вы теперь, что при некоторой осведомлённости в делах можно стать пессимистом или, по крайней мере, почувствовать известное беспокойство?
{89}
{90}
Стр. 490.