Я совсем одна, мой друг. Приезжайте ко мне.
V
На третий день, в среду, в шесть часов вечера на улицу Обсерватории явился длинный нескладный человек неопределённого возраста и ужасающей худобы.
— Вряд ли барыня принимает, — ответил консьерж. — Наверху доктора. Маленькая барышня при смерти.
Пастор поднялся по лестнице. Дверь в квартиру была открыта. В прихожей висело несколько мужских пальто. Выбежала сиделка.
— Я пастор Грегори. Что случилось? С Женни плохо?
Сиделка посмотрела на него.
— Она при смерти, — шепнула она и скрылась.
Он содрогнулся, будто от пощёчины. Ему показалось, что вокруг внезапно не стало воздуха, он задыхался. Войдя в гостиную, он отворил оба окна.
Прошло десять минут. По коридору кто-то бегал взад и вперёд, хлопали двери. Послышался голос, показалась г‑жа де Фонтанен, за ней следом двое пожилых мужчин в чёрных костюмах. Увидев Грегори, она кинулась к нему:
— Джеймс! Наконец-то! О, не оставляйте меня, мой друг!
Он пробормотал:
— Я только сегодня вернулся из Лондона.
Оставив двоих консультантов совещаться, она потащила его за собой. В прихожей Антуан, без сюртука, чистил щёткой ногти в тазу, который держала перед ним сиделка. Г‑жа де Фонтанен схватила пастора за руки. Она была неузнаваема: щёки побелели, губы дрожали.
— Ах, останьтесь со мной, Джеймс, не бросайте меня одну! Женни…
Из глубины квартиры послышались стоны; не договорив, она убежала в комнату дочери.
Пастор подошёл к Антуану; он молчал, но в его тревожных глазах застыл вопрос. Антуан покачал головой.
— Она при смерти.
— О! Зачем так говорить! — сказал Грегори тоном упрёка.
— Ме-нин-гит, — проскандировал Антуан, поднимая руку ко лбу. — «Странный малый», — добавил он про себя.
Лицо у Грегори было жёлтое и угловатое; чёрные пряди тусклых, будто мёртвых волос топорщились вокруг совершенно вертикального лба. По обе стороны носа, длинного, вислого и багрового, сверкали из-под бровей глубоко посаженные глаза; очень чёрные, почти без белков, постоянно влажные и удивительно подвижные, они словно фосфоресцировали; такие глаза, суровые и томные, бывают иногда у обезьян. Ещё более странной была нижняя часть лица: немая ухмылка, гримаса, не выражавшая ни одного из обычных человеческих чувств, дёргала во все стороны подбородок, безволосый, туго обтянутый пергаментно-жёлтой кожей.
— Внезапно? — спросил пастор.
— Температура поднялась в воскресенье, но симптомы проявились только вчера, во вторник, утром. Сразу собрался консилиум. Было сделано всё, что можно. — Его взгляд стал задумчивым. — Посмотрим, что скажут эти господа; но лично я, — заключил он, и лицо у него перекосилось, — лично я считаю, что бедный ребёнок уми…
— O, don’t! [3] — хрипло прервал пастор. Его глаза вонзились в глаза Антуана, горевшее в них раздражение плохо вязалось со странной ухмылкой, кривившей рот. Словно воздух вдруг стал непригоден для дыхания, он поднёс к воротнику свою костлявую руку, и эта рука скелета так и застыла, судорожно вцепившись в подбородок, точно паук из кошмарного сна.
Антуан окинул пастора профессиональным взглядом: «Поразительная ассиметричность, — сказал он про себя, — и этот внутренний смех, эта ничего не выражающая гримаса маньяка…»
— Будьте любезны сказать, вернулся ли Даниэль, — церемонно спросил пастор.
— Нет, полнейшая неизвестность.
— Бедная, бедная женщина, — пробормотал Грегори, в его голосе слышалась нежность.
В это время оба врача вышли из гостиной. Антуан подошёл к ним.
— Она обречена, — гнусаво протянул тот, что выглядел более старым; он положил руку на плечо Антуану, который тотчас обернулся к пастору лицом.
Подошла пробегавшая мимо сиделка, спросила, понизив голос:
— Скажите, доктор, вы считаете, что она…
На сей раз Грегори отвернулся, чтобы больше не слышать этого слова. Ощущение удушья становилось невыносимым. В приоткрытую дверь он увидел лестницу, в несколько прыжков очутился внизу, перешёл через улицу и принялся бегать вдоль мостовой под деревьями, смеясь своим нелепым смехом, со взъерошенными волосами, скрестив на груди паучьи лапы, жадно, вдыхая вечерний воздух. «Проклятые врачи!» — ворчал он. К Фонтаненам он был привязан, как к собственной семье. Когда шестнадцать лет тому назад он приехал в Париж без единого пенса в кармане, у пастора Перье, отца Терезы, нашёл он приют и поддержку. Этого ему не забыть никогда. Позднее, во время последней болезни своего благодетеля, он всё бросил, чтобы неотлучно находиться у его постели, и когда старый пастор умер, одну его руку сжимала дочь, другую — Грегори, которого он называл сыном. Воспоминание было таким мучительным, что он резко повернулся и размашистым шагом пошёл назад. Экипажа врачей уже не было перед домом. Он быстро поднялся наверх.