Антуан угадывал всё это. Но, опасаясь более обстоятельных расспросов, которые принудили бы его к более подробной и трудной лжи, он решительно переменил разговор. Казалось, он считал совершенно бесполезным задерживаться на этих унизительных предположениях.
— Мальчик родился до срока? — спросил он неожиданно.
Собеседник его заморгал глазами:
— Мальчик?.. До срока?.. Нет…
— Роды были трудные?
— Очень трудные.
— Щипцы?
— Да.
— А! — заметил Антуан таким тоном, точно он напал на важный след. — Это обстоятельство может многое объяснить… — Затем, чтобы окончательно пресечь разговор на эту тему, он прибавил: — Ну, покажите-ка мне вашего малыша.
Он встал и направился в приёмную. Но Эрнст быстрыми шагами устремился к нему, загородил дорогу и положил руку на его рукав.
— Доктор, это правда? Правда? Вы мне это говорите не для того, чтобы… Ах, доктор, дайте мне честное слово… Честное слово, доктор…
Антуан обернулся. Он увидел на его лице выражение мольбы, в котором к безумному желанию поверить уже примешивалась безграничная благодарность. Всё существо Антуана охватила особенная радость, радость действия и удачи, радость, овладевающая всяким, кто совершает доброе дело. Он ещё посмотрит, что можно будет сделать для мальчика. Но по отношению к отцу — никаких колебаний: во что бы то ни стало надо освободить несчастного от столь бесплодного отчаяния!
Поэтому он глубоко заглянул в глаза Эрнста и промолвил тихо и очень серьёзно:
— Честное слово.
И после краткого молчания отворил дверь.
В приёмной сидела пожилая дама в чёрном, тщетно старавшаяся удержать на коленях темнокудрого шалуна, на котором в первую минуту сосредоточилось всё внимание Антуана. Услышав звук отворявшейся двери, ребёнок перестал играть и уставился на незнакомца чёрными глазами, большими и умными; потом он улыбнулся; потом, смущённый собственной улыбкой, отвернулся с немного испуганным видом.
Антуан перевёл взгляд на мать. Столько печали и кротости было в её поблекшем лице, что оно казалось красивым, и он тотчас же подумал, наивно растроганный: «Ну что ж!.. Надо только взяться за дело… А хорошие результаты всегда возможны!»
— Пройдите, пожалуйста, в кабинет, сударыня!
Он сочувственно улыбался. Ему хотелось ещё на пороге подать этой бедной женщине милостыню — подбодрить её. Он слышал за собой тяжёлое дыхание учителя и, терпеливо придерживая поднятую портьеру, смотрел, как приближаются к нему мать с ребёнком. Душа его сияла. «Какое чудесное ремесло, чёрт возьми, какое чудесное ремесло!» — повторял он себе.
X
До самого вечера одни клиенты сменялись другими, а Антуан не замечал ни времени, ни усталости, и каждый раз, когда он открывал дверь в приёмную, энергия и бодрость возвращались к нему безо всяких усилий с его стороны. Проводив последнюю клиентку, красивую молодую женщину, державшую на руках цветущего младенца, которому, как опасался Антуан, угрожала почти полная слепота, он был совершенно ошеломлён, когда заметил, что уже восемь часов. «Сейчас уже слишком поздно идти к этому мальчугану с нарывом, — подумал он. — Заеду на улицу Вернейль по дороге к Эке…»
Он вернулся в кабинет, открыл окно, чтобы проветрить комнату, и подошёл к низенькому столику, где грудою лежали книги, — надо было выбрать что-нибудь для чтения во время обеда. «Кстати, — подумал он, — я ведь хотел просмотреть кое-что относящееся к случаю с маленьким Эрнстом». Он быстро перелистал номера «Нейрологического журнала» за прошлые годы, разыскивая знаменитую дискуссию 1908 года об афазии{91}. «Этот малыш — совершенно типичный случай, — подумал он. — Надо будет поговорить о нём с Трейяром».
Он весело улыбнулся, подумав о Трейяре и его легендарных странностях. Ему вспомнился год, проведённый им в качестве ассистента в клинике этого невропатолога. «Как это я, чёрт возьми, занялся такими вещами? — спрашивал он самого себя. — Надо полагать, что эти вопросы меня давно уже интересуют… Кто знает, не лучше ли мне было посвятить себя изучению нервных и душевных болезней? Эта область так мало исследована». И внезапно перед ним встал образ Рашели. Чем вызвана была такая странная ассоциация? Рашель, не обладавшая никаким медицинским и вообще научным образованием, проявляла, правда, определённый вкус к психологическим проблемам; она, несомненно, и способствовала тому, что в нём развился такой живой интерес к людям. Впрочем, — сколько раз уже подмечал он это? — непродолжительное общение с Рашелью вообще изменило его в очень и очень многих отношениях.