Молитва перед трапезой. Толстые губы советника шевелятся. Размах крёстного знамения ширится, заполняет всю столовую. Умберто крестится из приличия. А Джузеппе, словно застыв, вообще не крестится. Усаживаются за стол. Девственная белизна огромной скатерти. Три прибора далеко друг от друга. Филиппо в войлочных туфлях, с серебряными блюдами.
И дальше:
В присутствии отца даже имени Пауэллов не произносили никогда. Он наотрез отказался познакомиться с Уильямом. Чужак. Художник. Несчастная Италия, перекрёсток, добыча праздношатающихся. В прошлом году отрубил: «Запрещаю тебе видеться с этими еретиками».
Подозревает ли он, что его запрет нарушается?
Антуан нетерпеливо переворачивает несколько страниц. А вот и снова о старшем брате:
Умберто сообщает безобидные новости. Снова смыкается круг молчания. Прекрасный лоб Умберто. Взгляд задумчивый и гордый. Разумеется, где-нибудь в другом месте он и пылок и молод. Учение он кончил. Будущий лауреат. Джузеппе любит своего брата. Не как брата. Как дядю, который мог бы стать ему другом. Живи они вдвоём бок о бок, возможно, Джузеппе нарушил бы обет молчания. Их встречи с глазу на глаз редки и заранее отрепетированы. С Умберто трудно пускаться в интимности.
«Что правда, то правда, — думает Антуан, вспоминая лето 1910 года. — Это из-за Рашели, это моя вина».
Замечтавшись, он кладёт книгу, устало откидывает голову на спинку диванчика. Он разочарован: эта литературная болтовня ни к чему, в сущности, не ведёт, ни на йоту не раскрывает тайну бегства.
Оркестр наигрывает рефрен из венской оперетты, его тихонько мурлычут все губы, и то там, то здесь кто-то невидимый подсвистывает мотиву. Мирная парочка по-прежнему сидит неподвижно; девица уже допила своё молоко, она курит, ей скучно, время от времени она кладёт обнажённую руку на плечо кавалера, развернувшего номер «Друа-де-л’Ом», теребит ему мочку уха рассеянно, но ласковым жестом и зевает, как кошечка.
«Женщин мало, — отмечает про себя Антуан, — зато все свеженькие… Но явно оттеснены на задний план… Просто участницы любовных утех».
Между двумя столиками, занятыми студентами, вспыхивает спор; имена Пеги{97}, Жореса взрываются, как петарды.
Молодой еврей с выбритым до синевы подбородком усаживается между читателем «Друа-де-л’Ом» и кошечкой, которой теперь уже не скучно.
Сделав над собой усилие, Антуан снова берётся за чтение. Он забыл, где остановился. Листая журнал, он случайно обнаруживает заключительные строки «Сестрёнки»:
…Здесь жизнь, любовь невозможны. Прощайте.
…Магнит неведомого, магнит нового, неизведанного завтра, хмель. Забыть, начать всё сызнова.
Первым поездом в Рим. Из Рима первым поездом в Геную. Из Генуи первым пароходом.
Этого вполне достаточно, чтобы разом пробудить интерес Антуана. Терпение, терпение, тайна Жака здесь, она скрыта между этими строками! Надо добраться до конца, читать спокойно страницу за страницей.
Он возвращается к началу, подпирает лоб руками, сосредоточивается.
Вот приезд Анетты, «сестрёнки», она вернулась из Швейцарии, где окончила в монастыре учение:
Разве что чуть изменилась Анетта. Раньше прислуга ею гордилась. E una vera Napoletana. Настоящая неаполитаночка. Пухленькие плечики. Кожа смуглая. Рот мясистый, глаза готовы загореться смехом по любому поводу, без всякого повода.
Зачем ему понадобилось мешать Жиз во все эти истории? И почему она здесь фигурирует как родная сестра Джузеппе?.. Да и вообще с первой же сцены между братом и сестрой Антуан испытывает чувство какой-то неловкости.
Джузеппе едет встречать Анетту; в палаццо Сереньо они возвращаются в экипаже:
Солнце скрылось за вершинами. Баюкая, катится старенький экипаж под вздрагивающим балдахином. Сумрак. Внезапная струя прохлады.
Анетта, её щебет. Она просунула руку под руку Джузеппе. И болтает. Он хохочет. Как же он был одинок до сегодняшнего вечера. Сибилла не способна прогнать одиночества. Сибилла, Сибилла, тёмные, вечно прозрачные воды, мутящая разум чистота, Сибилла.
Ландшафт льнёт к экипажу. Незаметное скольжение сумерек в ночной мрак.
Анетта жмётся к нему, как и прежде. Беглый поцелуй. Губы тёплые, упругие, шершавые от пыли. Как и прежде. В монастыре то же самое, смех, болтовня, поцелуи. Как и прежде, брат и сестра. Влюблённый в Сибиллу Джузеппе, какая-то жаркая сладость в ласках сестрёнки. Он возвращает ей поцелуи. Куда попало — в уголок глаза, в пробор. Звучные братские поцелуи. Возница хохочет. Анетта болтает: монастырь, понимаешь, экзамены. В тон ей Джузеппе плетёт что попало, об отце, о нынешней осени, о будущем. Он сдерживает себя, никогда он не произнесёт имени Пауэллов, этих еретиков. Анетта набожна. У неё в спальне алтарь Мадонны, перед ним шесть голубых свечей. Евреи распяли Христа, не распознав в нём сына божия. А еретики знали. И из гордыни отреклись от Истины!
{97}
Стр. 584.