Тем временем между братьями, как по уговору, вновь воцарилось молчание — победительное, гнетущее. Слышно было лишь журчание капель в водосточной трубе, негромкое жужжание огня да порою скрип под ногой Жака квадратиков паркета.
Вдруг Жак подошёл к печке, открыл дверцу, низко нагнувшись, бросил в огонь два полешка и, не меняя позы, с колен обернулся к следившему за ним взглядом брату и надменно пробормотал:
— Ты судишь меня слишком сурово. Мне это всё равно. Но я этого не заслуживаю.
— Конечно, нет, — поспешил подтвердить Антуан.
— Я имею право быть счастливым так, как я понимаю счастье, — продолжал Жак. Он в запальчивости поднялся с колен, помолчал, потом процедил сквозь стиснутые зубы: — Здесь я был полностью счастлив.
Антуан нагнулся:
— Правда?
— Полностью.
В паузах между этими фразами братья пристально смотрели друг на друга, серьёзно и с любопытством, с какой-то прямодушной мечтательной сдержанностью.
— Я тебе верю, — ответил Антуан. — Впрочем, твой отъезд… И всё же столько в нём есть ещё того, что я с трудом себе объясняю. Ox! — воскликнул он, спохватившись, — не затем же я приехал сюда, чтобы хоть в чём-то тебя, малыш, упрекать.
Тут только Жак заметил, что брат улыбается. В его памяти остался иной образ Антуана — подобранного, энергичного до резкости, — и улыбка эта была для него волнующим открытием. Испугался ли он, что вдруг расчувствуется? Сжав кулаки, он потряс руками:
— Замолчи, Антуан, довольно об этом! — И добавил, словно желая смягчить свои слова: — Сейчас не надо. — Выражение муки прошло по его чертам, он отвернулся так, что лицо его очутилось в тени, прикрыл глаза и пробормотал: — Тебе не понять!
Снова нависло молчание. Однако его воздухом уже можно было дышать.
Антуан встал и заговорил самым натуральным тоном.
— Не куришь? — спросил он. — А я вот не прочь выкурить сигарету, разрешаешь? — Он считал, что, главное, ничего не драматизировать, напротив, надо силою сердечной непринуждённости постепенно одолеть эту дикость.
Он затянулся раз, другой, подошёл к окну. Все старинные кровли Лозанны клонились в сторону озера, словно кто-то нагромоздил в беспорядке почерневшие от времени вьючные седла с обглоданными туманом контурами; и эти изъеденные мхом черепицы, казалось, впитывают в себя воду, как войлок. Небосвод вдали был замкнут цепью гор, тёмных на светлом фоне. На вершинах белые пятна снега словно бы подбирались к самому небу, ровно-серому, без просветов, а вдоль склонов светлые потёки снежных пластов цеплялись за свинцовые прогалины. Будто из угрюмых млечных вулканов бьют лавой сливки.
К нему подошёл Жак.
— Это Дан-Дош, — пояснил он, указывая в сторону гор.
Спускающиеся уступами дома скрывали ближайший берег озера, а противоположный под сеткой дождя казался призрачным утёсом.
— Твоё хвалёное озеро нынче всё в пене, как разгулявшееся море, — заметил Антуан.
Жак из любезности улыбнулся. Он всё стоял у окна, не в силах отвести глаз от того берега, где он различал, вернее, дорисовывал в воображении купы деревьев, и селенья, и целую флотилию, стоявшую на причале у пристани, и извилистые тропки, ведущие к горным харчевням… Настоящая декорация, словно нарочно созданная для бродяжничества и приключений, и вот приходится покидать её, и надолго ли?
Антуан попытался отвлечь внимание Жака.
— Нынче утром у тебя, должно быть, много дела, — начал он. — Особенно, если… — Он хотел добавить, но не добавил: «Особенно, если мы уезжаем сегодня вечером».
Жак сердито помотал головой:
— Да нет же. Я сам себе хозяин. И вообще, какие могут быть сложности, когда человек живёт один, когда он сохранил… свободу. — Это слово почти прозвенело в тишине. Потом Жак добавил совсем иным, печальным тоном и, пристально посмотрев на Антуана, вздохнул: — Тебе этого не понять.
«Какое он ведёт здесь существование? — думал Антуан. — Ну, работает, конечно… Но на что он живёт?» Он построил несколько различных гипотез и, отдавшись течению своих мыслей, вполголоса произнёс:
— Раз ты уже достиг совершеннолетия, то вполне мог взять свою часть из маминого наследства.
В глазах Жака вспыхнуло почти смешливое выражение. С губ его чуть не сорвался вопрос. Но сразу же ему стало грустно, — подумалось, что можно было не браться, как приходилось временами, за кое-какие работы… Доки в Тунисе… Подвал «Адриатики» в Триесте… «Deutsche Buchdruckerei» [62] в Инсбруке. Но длилось это не дольше секунды, и даже не пришла ему в голову мысль, что смерть отца окончательно разрешит все его материальные проблемы. «Нет уж! Без их денег и без них тоже. Самому, только самому!»