Прежняя любовь к спорам возобладала в нём с такой силой, что он забыл даже, что всего минуту назад в страхе и тоске отрицал существование божье. И только жалобно простонал:
— Ох, как же господь мог сделать со мной такое.
Аббат покачал головой.
— «Когда ты считаешь, что далёк от меня, — говорится в „Подражании Христу“{102}, — тогда я совсем рядом с тобой…»
Господин Тибо прислушался. Несколько секунд он пролежал молча. Потом, повернувшись к своему духовному отцу, проговорил, в отчаянии протягивая к нему руки:
— Аббат, аббат, сделайте хоть что-нибудь, помолитесь, вы помолитесь!.. Это же невозможно, поймите!.. Не дайте мне умереть!
Аббат подтащил стул к постели, сел и взял в свои руки отёчную кисть, где от малейшего прикосновения оставались белые ямки.
— Ох, — воскликнул старик, — вот вы сами увидите, что это такое, когда придёт ваш черёд!
Священник вздохнул.
— Никто из нас не может сказать: «Чаша сия минует меня…» Но я буду молить господа послать мне в час моей кончины друга, который помог бы мне не пасть духом.
Господин Тибо прикрыл глаза. Он слишком бурно двигался и, очевидно, содрал себе струп, потому что поясницу сейчас жгло огнём. Он вытянулся во весь рост и, лёжа неподвижно, через равные промежутки твердил сквозь плотно стиснутые зубы:
— Ой-ой-ой-ой-ой!..
— Послушайте, ведь вы же христианин, — осторожно продолжал аббат сокрушённым тоном, — и вы прекрасно знали всегда, что земная наша жизнь рано или поздно приходит к концу. Pulvis es…[64] Неужели вы забыли, что это существование принадлежит не нам? А вы восстаёте так, будто вас хотят лишить добра, которое вы сами себе приобрели! Но вы же знали, что бог даровал нам нашу жизнь только на время. И в тот час, когда вам, мой друг, быть может, предстоит заплатить долг свой, какая же это неблагодарность вступать в торг…
Больной приоткрыл веки и устремил на священника взгляд, полный злобы. Потом глаза его неторопливо обежали спальню, задерживаясь на всех этих вещах, которые он прекрасно различал даже в темноте и которые столько лет были его собственностью, которые он видел каждый день и каждый день владел ими.
— Покинуть всё это, — пробормотал он. — Не хочу. — По телу его внезапно прошла дрожь. — Боюсь! — повторил он.
Священник, охваченный жалостью, ещё ниже нагнулся над больным.
— Божественный наш учитель тоже познал все пытки агонии и кровавый пот. И он тоже на мгновение, всего на краткое мгновение, усомнился в доброте Отца своего. «Eli, Eli, lamma sabacthani?..» — «Отец, отец, зачем ты покинул меня?..» Поразмыслите, друг мой, разве не существует между вашими муками и муками Иисуса Христа трогательное сходство? Но он, Иисус, тут же вновь укрепил себя молитвой и воскликнул в великом порыве любви: «Отец! Я здесь! Отец, я верую в тебя! Отец, предаю дух свой в руки твои! Да свершится воля твоя, а не моя!»
Аббат почувствовал, как под его пальцами дрогнула эта отёкшая кисть. Он помолчал, затем заговорил снова, не повышая голоса:
— А подумали ли вы о том, что вот уже века, тысячи веков бедное человечество исполняет на сей земле удел свой? — Но тут же понял, что этот довольно расплывчатый аргумент не достиг цели. — Подумайте хотя бы о вашей семье, — уточнил он, — о вашем отце, о вашем деде, о ваших предках, о всех людях, подобных вам, которые были до вас, жили на этой земле, боролись, страдали, надеялись, как и вы, и которые один за другим в час, назначенный со дня сотворения, возвращались к своему исходу… Reverti unde veneris, quid grave est?..[65] Разве не приносит спокойствия, друг мой, мысль об этом возвращении всего сущего в лоно нашего всемогущего Отца?
— Да… но… ещё не сейчас, — вздохнул г‑н Тибо.
— И вы ещё жалуетесь! И, однако, скольким людям было отказано в такой участи, как ваша! Вам была дарована милость достичь возраста, какой не был дан многим и многим. Господь осыпал вас дарами, послав жизнь долгую, дабы вы успели спастись.
Господин Тибо вздрогнул.
— Аббат, — пробормотал он, — это же самое страшное.
— Да, страшное. Но вы меньше, чем кто-либо другой, имеете право страшиться, ведь вы…
Больной резким движением вырвал свою руку из рук аббата.
— Нет, — отрезал он.
— Нет да, нет да, — настойчиво, но мягко проговорил аббат. — Я сам свидетель ваших деяний. Высшая цель была для вас важнее всех земных благ. Из любви к ближнему вы боролись против нищеты, против морального падения. Такая жизнь, как ваша, друг мой, — это жизнь человека достойного. И именно она должна привести вас к мирной кончине.
{102}
Стр. 657.