Жак понурился и, глубоко запустив руки в карманы, молчал. Этот экскурс в прошлое вызвал в нём внезапный приступ злопамятства. Всё, что довелось ему пережить, не заслуживало снисхождения. Нигде никогда не чувствовал он себя, в отличие от Антуана, уверенным, на своём месте, вообще на твёрдой почве. Повсюду чужой. И в Африке, и в Италии, и в Германии. Даже в Лозанне почти так же, как и повсюду… Не только чужой, но и преследуемый. Преследуемый родными, преследуемый обществом, условиями жизни… И ещё чем-то, ему неизвестным, что жило в нём самом…
— «Майор Ван дер Куип…» — начала было Жиз. Она с умыслом старалась удержать беседу на уровне детских воспоминаний, потому что не могла промолвить ни слова о воспоминаниях более поздних, хотя именно они владели ею. Но она замолкла, поняв, что из этого пепла не возгорится пламя.
В молчании она продолжала разглядывать Жака и не могла найти разгадки. Почему он уехал вопреки тому, что произошло между ними? А несколько туманных фраз, обронённых Антуаном, лишь взбудоражили её, ничего не прояснив. Что было с Жаком в эти три года? И что же возвещали алые розы, посланные из лондонского цветочного магазина?
И вдруг она подумала: «Мне его совсем подменили!»
Не сумев на этот раз скрыть волнения, Жиз пробормотала:
— Как ты сильно изменился, Жако!
По быстрому взгляду Жака, по сдержанной его улыбке она догадалась, что её волнение ему неприятно. И, мгновенно изменив выражение лица и тон голоса, она весело пустилась рассказывать о своём житьё-бытьё в английском монастыре.
— Нет, в этой размеренной жизни есть всё-таки своя прелесть… Если бы ты только знал, как жадно берёшься утром за работу после гимнастики на свежем воздухе и доброго завтрака!
(Она умолчала о том, что всё время пребывания в Лондоне единственной её поддержкой была мысль о встрече с ним. Не призналась она также и в том, как от часа к часу угасала утренняя её бодрость, как вечерами в постели её затопляли волны отчаяния.)
— Жизнь в Англии совсем другая, чем у нас и очень-очень приятная. — Радуясь тому, что нашлась безобидная тема, Жиз теперь судорожно цеплялась за неё, лишь бы отстранить угрозу нового молчания. — В Англии все смеются, нарочно смеются, по пустякам. Просто не хотят, чтобы жизнь была чем-то печальным, поэтому-то, видишь ли, они стараются думать как можно меньше, они играют. Всё для них становится игрой, включая их собственное существование.
Жак, не прерывая, слушал болтовню Жиз. Он тоже съездит в Англию. Съездит в Россию. Съездит в Америку. Перед ним — всё будущее, он может ездить куда-то, искать чего-то!.. Он любезно улыбался, сочувственно покачивал головой. Жиз вообще была неглупа. А за эти три года она явно развилась. А также стала красивее, тоньше… Снова он опустил глаза на это изящное тело, которое словно бы нежилось под одеялом, сморенное собственным теплом. Вдруг им завладело прошлое, он заново пережил всё: внезапное своё желание, их объятия под вековыми липами Мезона… Невинное объятие, и, однако же, после стольких лет, после стольких приключений, он ощущал ещё ладонями этот покорно гнущийся стан, а ртом эти неопытные губы! В одну секунду разум, воля — всё пришло в замешательство. Почему бы и нет?.. Он дошёл даже до того, что подумал, как в самые худшие свои дни: «Сделать её своею, жениться на ней!» Но тут же мысль его со всего размаха натолкнулась на какое-то внутреннее непроницаемое для глаза препятствие, он и сам-то смутно его различал: непреодолимое, воздвигнутое в самой сердцевине его существа.
И пока взгляды его ещё и ещё обегали живое и гибкое тело, распростёртое на постели, его воображение, до краёв насыщенное воспоминаниями, вдруг показало ему другую постель, линию бёдер, таких же узких и округлых, точно так же обтянутых простынёй; и пробудившееся было его желание растаяло, уступив место жалости. Он вновь увидел проституточку из Рейхенгалля, лежавшую на железной кровати, девчонку семнадцати лет, гонимую тайным и столь страстным желанием умереть, что однажды её нашли сидящей на полу: она удавилась верёвкой, привязав её к задвижке стенного шкафа. Жак явился туда одним из первых; до сих пор он помнил тошнотворный запах жареного сала, которым провоняла вся комната, но особенно ему запомнилось загадочное плоское лицо ещё молодой женщины, жарившей в дальнем углу яичницу на громко трещавшей печурке: за небольшую сумму она согласилась нарушить своё молчание, даже сообщила кое-какие странные подробности; но когда Жак спросил её, хорошо ли она знала молоденькую покойницу, она воскликнула с незабываемым выражением, как нечто само собой разумеющееся: «Ach nein! Ich bin die Mutter!» [73]