— Но всё же с чего это ты? — спросил он более ласково. — Что там у вас произошло? Это он тебя подговорил?
— Да нет же. Он-то как раз и не хотел. Это всё я, только я.
— Но почему?
Ответа не было. Сознавая, что действует неуклюже, Антуан продолжал:
— А знаешь, мне такие вещи знакомы, все эти отношения, которые завязываются в школе. Уж мне-то ты можешь спокойно во всём признаться, я знаю, как это бывает. Поддашься на уговоры…
— Он мой друг, вот и всё, — шепнул Жак, по-прежнему прижимаясь к брату.
— Но, — отважился Антуан, — чем же вы… занимаетесь, когда остаётесь вдвоём?
— Разговариваем. Он меня утешает.
Антуан не решился продолжать расспросы. «Он меня утешает…» Это было сказано так, что у него сжалось сердце. Он собирался спросить: «Значит, тебе очень худо живётся, малыш?» — но в ту же секунду Жак мужественно добавил:
— И потом, если уж ты хочешь знать всё, он исправляет мои стихи.
Антуан отозвался:
— О, вот это прекрасно, это мне по душе. Честное слово, я очень рад, что ты поэт.
— Правда? — пробормотал мальчик.
— Да, очень, очень рад. Впрочем, я и раньше это знал. Я прочёл кое-что из твоих стихов, они валялись в комнате и случайно попались мне на глаза. Я тебе тогда об этом не сказал. Да ведь и вообще мы никогда с тобой не беседуем, сам не знаю почему… Но некоторые из твоих стихов мне очень понравились, у тебя несомненный талант, и нужно его развивать.
Жак ещё крепче прильнул к нему.
— Я так люблю стихи, — прошептал он. — Я отдал бы всё на свете за любимые строчки. Фонтанен мне даёт книги, — ты никому об этом не скажешь? Это он заставил меня прочитать Лапрада{21}, Сюлли-Прюдома{22}, и Ламартина, и Виктора Гюго, и Мюссе… О, Мюссе! Ты, верно, знаешь эти стихи:
Или вот это:
Или «Распятие» Ламартина, — помнишь:
— Как здорово, а? Как плавно! Услышу — всякий раз прямо как больной становлюсь. — Его сердце не могло вместить переполнявшие его чувства. — А дома, — заговорил он опять, — меня не понимают; стоит им узнать, что я пишу стихи, ручаюсь, расспросы пойдут да насмешки. Вот ты совсем не такой, как они, — он прижал руку Антуана к своей груди, — я давно об этом догадываюсь; только ты ничего не говорил; и потом, ты так редко бываешь дома… Ах, если б ты знал, как я рад! Я чувствую, теперь у меня два друга вместо одного!
— Ave Caesar! Гляди, пред тобой синеглазая галльская дева!.. — с улыбкой продекламировал Антуан.
Жак отпрянул в сторону.
— Ты прочёл тетрадь!
— Да полно, послушай…
— А папа? — завопил мальчик таким душераздирающим голосом, что Антуан в растерянности пробормотал:
— Не знаю… Может, и заглянул…
Он не успел закончить. Мальчик откинулся на подушки в глубь кареты и, схватившись за голову, стал раскачиваться из стороны в сторону.
— Какая гнусность! Аббат — шпион и подлец! Я ему это скажу при всех, на уроке, я плюну ему в рожу! Пусть меня выгоняют из школы, чихать мне на это, я опять убегу! Я покончу с собой!
Он топал ногами. Антуан не решался вставить ни слова. Внезапно мальчик замолчал и забился в угол, вытирая глаза; зубы у него стучали. Его молчание встревожило брата ещё больше, чем гнев. К счастью, фиакр уже катился вниз по улице Святых Отцов; они подъезжали к дому.
Жак вышел первым. Расплачиваясь с кучером, Антуан настороженно следил за братом, опасаясь, как бы он не кинулся бежать в темноте куда глаза глядят. Но Жак выглядел подавленным и разбитым; его физиономия уличного мальчишки, измученная путешествием, измождённая горем, страшно осунулась, глаза были опущены вниз.
— Позвони-ка сам, — сказал Антуан.
Жак не ответил, не шелохнулся. Антуан подтолкнул его к дверям. Он безропотно повиновался. Он даже не обратил внимания на консьержку, матушку Фрюлинг, которая с любопытством уставилась на него. Его подавляло сознание собственного бессилия. Лифт подхватил его, как пушинку, чтобы швырнуть в горнило отцовского гнева; сопротивляться было бессмысленно, его обложили со всех сторон, он был во власти безжалостных механизмов, — семьи, полиции, общества.
Но когда он опять очутился на своей лестнице, когда увидал в прихожей знакомую люстру, сверкавшую всеми огнями, как в те вечера, когда у отца бывали званые холостяцкие обеды, он вдруг почувствовал нежность; милые привычки ласково обволакивали его; а когда, вынырнув из глубины прихожей, навстречу ему заковыляла Мадемуазель, в своей чёрной мериносовой накидке, ещё более тщедушная и трясущаяся, чем всегда, ему захотелось, забыв про все обиды, броситься в её объятия, в эти тонкие ручки, которые она широко раскрыла, приближаясь к нему. Она схватила его и, осыпая жадными поцелуями, стала причитать дрожащим голосом, на одной пронзительной ноте:
{21}
Стр. 103.
{22}
{23}
{24}