— Ах, грех-то какой! Бессердечный ты мальчик! Ты что ж, захотел, чтобы мы все умерли здесь от горя? Господи, грех-то какой! Или у тебя совсем нет сердца? — И глаза лани наполнились слезами.
Но распахивается двустворчатая дверь кабинета, и появляется отец.
Он сразу же видит Жака и не может сдержать волнение. Но он останавливается и опускает глаза; он будто ждёт, когда блудный сын бросится к его ногам, как на гравюре с картины Грёза{25}, что висит в гостиной.
Сын колеблется. Ибо кабинет тоже по-праздничному освещён, и в дверях буфетной уже стоят две горничные, а г‑н Тибо облачён в сюртук, тогда как в этот час на нём бывает вечерняя куртка; такое нагромождение необычного парализует мальчика. Он вырвался из объятий Мадемуазель, попятился и застыл, повесив голову и ожидая неведомо чего; в его сердце накопилось столько нежности, что мучительно хочется плакать и в то же время смеяться!
Но первое же слово, произнесённое отцом, как бы ставит мальчика вне семьи. Поведение Жака, да ещё при свидетелях, мгновенно гасит в г‑не Тибо последние искры снисхождения; и, дабы окончательно смирить бунтаря, он надевает на себя маску полнейшего равнодушия.
— А, вот и ты, — говорит он, обращаясь к одному Антуану. — А я уж стал было удивляться. Ну как, всё прошло хорошо?
Антуан отвечает утвердительно и пожимает протянутую отцом вялую руку, а г‑н Тибо продолжает:
— Благодарю тебя, мой милый, ты избавил меня от хлопот… От весьма неприятных хлопот!
Несколько секунд он пребывает в нерешительности, надеясь ещё, что ослушник в раскаянии бросится к нему; он быстро взглядывает на горничных, потом на Жака, но тот упрямо уставился в ковёр. И тогда, окончательно рассердившись, отец заявляет:
— Завтра мы обсудим, какие меры следует принять, чтобы подобные безобразия больше никогда не могли повториться.
А когда Мадемуазель делает шаг в сторону Жака, чтобы толкнуть его в объятья отца, — движение, которое Жак, не поднимая головы, угадывает и которого ждёт как последней надежды на спасение, — г‑н Тибо, протягивая руку, властно останавливает Мадемуазель:
— Оставьте его, оставьте! Это негодяй, бессердечный негодяй! Разве достоин он тех волнений, которые пришлось нам из-за него пережить? — И опять говорит Антуану, который тщетно пытается вмешаться: — Антуан, дорогой мой, окажи нам услугу, займись этим лоботрясом ещё на одну ночь. Обещаю тебе, что завтра мы тебя от него избавим.
Лёгкое движение; Антуан шагнул к отцу, Жак робко приподнял голову. Но г‑н Тибо продолжает тоном, не терпящим возражений:
— Ты слышишь меня, Антуан? Уведи его к нему в комнату. Скандал и так уж слишком затянулся.
Потом, когда Антуан, ведя Жака перед собой, исчезает в коридоре, где горничные одна за другой прижимаются к стенам, как на пути к эшафоту, г‑н Тибо, всё так же не поднимая глаз, возвращается в кабинет и закрывает за собою дверь.
Он идёт через кабинет и входит в спальню. Это комната его родителей, точно такая, какой он помнит её с самого раннего детства, во флигеле отцовского завода, возле Руана; точно такая, какой он получил её в наследство и перевёз всю обстановку в Париж, когда приехал сюда изучать право, — комод красного дерева, вольтеровские кресла, синие репсовые шторы, кровать, на которой умер его отец, а вскоре и мать; на стене, перед молитвенной скамеечкой (коврик для неё вышит г‑жою Тибо), — распятие, которое он сам дважды за несколько месяцев вкладывал в сложенные на груди руки родителей.
Здесь, в одиночестве, сделавшись опять самим собою, грузный человек опускает плечи; маска усталости будто соскальзывает с его лица, и черты обретают выражение непосредственности и простоты, как на его детских портретах. Он подходит к скамеечке и отрешённо преклоняет колена. Его отёчные руки сплетаются в движении стремительном и привычном; во всех его жестах появляется здесь нечто непринуждённое, сокровенное, одинокое. Он поднимает вялое лицо; взгляд, просачиваясь сквозь ресницы, устремляется к распятию. Он приносит богу свои горести, говорит о новом испытании, выпавшем на его долю; избавившись от бремени обиды, в глубине своего сердца молится он, удручённый отец, за спасение маленького грешника. Среди груды благочестивых книг возле подлокотника он выбирает чётки — чётки первого его причастия; их зёрнышки, отполированные сорока годами молитв, сами текут между пальцев. Он снова закрыл глаза, но лицо по-прежнему обращено к Христу. Никто никогда не видел у него этой внутренней улыбки, не видел такого лица, непритворного и счастливого. Его губы шевелятся, отвислые щёки подрагивают, дёргается с равномерными промежутками подбородок, высвобождая шею из жёсткого воротничка, и у подножья небесного престола так же мерно покачивается кадило.
{25}
Стр. 105.