— Куда мы пойдём? — весело спросил Антуан, когда они с Жаком вышли на дорогу. — Ты в Компьене бывал? Туда километра три с небольшим, если идти берегом Уазы. Ладно?
Жак согласился. Казалось, он решил ни в чём не противоречить брату.
Антуан взял мальчика под руку, приноравливаясь к его шагу.
— Ну, что ты скажешь про этот фокус с полотенцами? — сказал он, смеясь, и посмотрел на Жака.
— С полотенцами? — переспросил тот, не понимая.
— Ну да. Сегодня утром, пока меня водили по всей колонии, у них было время постелить у тебя прекрасные белые простыни, повесить прекрасные новые полотенца. Но им не повезло, потому что я снова очутился здесь, когда меня больше не ждали, и вот…
Жак остановился и принуждённо улыбнулся.
— Можно подумать, что тебе во что бы то ни стало хочется отыскать в колонии что-нибудь плохое, — проговорил он своим низким, чуть дрожащим голосом. Он умолк, пошёл дальше и почти тотчас снова заговорил — с усилием, словно испытывал бесконечную скуку оттого, что его вынуждают распространяться на столь ничтожную тему: — Всё это гораздо проще, чем ты думаешь. Бельё здесь меняют по первым и третьим воскресеньям каждого месяца. Артюр, который занимается мною всего каких-нибудь десять дней, поменял мне простыни и полотенца в прошлое воскресенье; вот он и решил сделать то же самое сегодня утром, потому что сегодня воскресенье. А на бельевом складе ему, должно быть, сказали, что он ошибся, и велели принести чистое бельё назад. Я имею на это право только через неделю.
Он опять замолчал и стал глядеть по сторонам.
Прогулка началась явно неудачно. Антуан постарался поскорее переменить разговор; но сожаление о собственной неловкости не отпускало его и мешало заговорить просто и весело, как ему хотелось. Когда фразы Антуана звучали вопросительно, Жак односложно отвечал, но не проявлял к разговору ни малейшего интереса. В конце концов он неожиданно сказал:
— Прошу тебя, Антуан, не говори об этой истории с бельём директору: Артюра отругают, а он ни в чём не виноват.
— Ну, разумеется, не скажу.
— И папе тоже? — добавил Жак.
— Да никому не скажу, можешь быть спокоен! Я уж и думать об этом забыл. Послушай, — заговорил он опять, — я скажу тебе откровенно: видишь ли, я вбил себе в голову, сам не знаю почему, что здесь всё идёт кувырком и что тебе тут плохо…
Жак слегка повернул голову и посмотрел на брата серьёзным, изучающим взглядом.
— Всё утро я выслеживал и вынюхивал, — продолжал Антуан. — И наконец понял, что ошибался. Тогда я сделал вид, что опоздал на поезд. Мне не хотелось уезжать, не поболтав с тобой хоть немножко с глазу на глаз, понимаешь?
Жак не отвечал. Улыбалась ли ему перспектива такого разговора? Антуан отнюдь не был в этом уверен; он испугался, что взял неверный тон, и замолчал.
Спускаясь к берегу, дорога пошла под уклон, и они поневоле зашагали быстрее. Добрались до речного рукава, превращённого в канал. Через шлюз был переброшен железный мостик. Три больших пустых баржи нависали высокими коричневыми бортами над почти неподвижной водой.
— Тебе никогда не хотелось пуститься в плаванье на барже? — весело спросил Антуан. — Неторопливо скользить по каналам, между рядами тополей, и стоянки у шлюзов, и утренние туманы, а вечером, на закате, сидеть на носу, ни о чём не думая, с папиросой в зубах, болтать ногами над водой… Ты всё ещё рисуешь?
На этот раз Жак явно вздрогнул и даже будто покраснел.
— А что? — спросил он неуверенно.
— Да ничего, — отвечал заинтригованный Антуан. — Просто подумал, что здесь можно было бы сделать забавные наброски — эти три баржи, шлюз, мостки…
Бечевник{29} вдоль реки, расширившись, превратился в дорогу. Подошли к большому рукаву Уазы, катившей навстречу свои полые воды.
— Вот и Компьень, — сказал Антуан.
Он остановился и, защищая от солнца глаза, приложил руку ко лбу. Вдалеке, на фоне неба, над зелёной листвой, он различил стрельчатую дозорную башню, закруглённую церковную колоколенку; он собирался их назвать, но, бросив взгляд на Жака, который стоял рядом и, сложив ладонь козырьком, тоже, казалось, вглядывался в горизонт, он заметил, что Жак смотрит в землю у своих ног; казалось, он ждёт, когда Антуан снова пустится в путь, что Антуан и сделал, не промолвив ни слова.
Весь Компьень оказался в это воскресенье на улицах. Антуан и Жак смешались с толпой. Должно быть, с утра здесь проходил набор рекрутов; оравы принаряженных парней, раскупив у разносчиков трехцветные ленты, шли, пошатываясь, держась за руки и занимая весь тротуар, и распевали солдатские песни. На главной улице, заполненной девушками в светлых платьях и удравшими из казармы драгунами, прогуливались семьями и раскланивались друг с другом горожане.