Растерянный, оглушённый, Жак смотрел на эту сутолоку со всё возраставшей тревогой.
— Уйдём отсюда, Антуан… — взмолился он.
Они свернули с главной улицы в узкую боковую, тихую и сумрачную, которая поднималась вверх. Потом вышли на залитую солнцем Дворцовую площадь — она ослепила их. Жак моргал глазами. Остановились, сели под рассаженными в шахматном порядке деревьями, которые ещё не давали тени.
— Слушай, — сказал Жак, кладя руку Антуану на колено.
Колокола церкви св. Иакова зазвонили к вечерне; их трепет словно сливался с солнечным светом.
Антуан решил было, что мальчик невольно поддался хмельной прелести первого весеннего воскресенья.
— О чём ты думаешь, старина? — рискнул он спросить.
Вместо ответа Жак поднялся; оба молча направились к парку.
Жак не обращал никакого внимания на пышность пейзажа. Казалось, его занимает другое — как обойти наиболее людные места. Тишина, царившая вокруг замка, на террасах и балюстрадах, манила его. Антуан шёл следом, говорил о том, что их окружало, — о подстриженных кустах самшита на зелёных лужайках, о диких голубях, садившихся на плечи статуй. Но ответы Жака были уклончивы.
Вдруг Жак спросил:
— Ты с ним говорил?
— С кем?
— С Фонтаненом.
— Конечно. Я встретил его в Латинском квартале. Знаешь, теперь он учится экстерном в коллеже Людовика Великого.
— Да? — отозвался Жак. И добавил дрогнувшим голосом, в котором впервые прозвучало что-то похожее на тот угрожающий тон, каким он так часто разговаривал в прежние времена: — Ты не сказал ему, где я?
— Он меня и не спрашивал. А что? Ты не хочешь, чтобы он об этом знал?
— Не хочу.
— Почему?
— Потому.
— Веская причина. Наверно, есть и другая?
Жак тупо посмотрел на него; он не понял, что Антуан шутит. С хмурым лицом он зашагал дальше. Потом вдруг спросил:
— А Жиз? Она знает?
— О том, где ты? Нет, не думаю. Но с детьми никогда нельзя ни в чём быть уверенным… — И, ухватившись за тему, затронутую самим Жаком, продолжал: — Бывают дни, когда она выглядит совсем взрослой девушкой; широко раскроет свои чудесные глаза и слушает, о чём говорят вокруг. А на другой день — опять сущее дитя. Хочешь — верь, хочешь — нет, но вчера вечером Мадемуазель искала её по всему дому, а она забралась в прихожей под стол и играла там в куклы. В одиннадцать-то лет!
Они спустились к увитой глициниями беседке; Жак задержался внизу лестницы, возле сфинкса из розового крапчатого мрамора, и погладил его полированный, сверкающий на солнце лоб. О ком он думал в эту секунду — о Жиз, о Мадемуазель? Или ему вдруг привиделся старый стол в прихожей, на нём старая ковровая скатерть с бахромою и серебряный поднос, на котором валяются визитные карточки? Во всяком случае, так показалось Антуану. Он весело продолжал:
— В толк не возьму, где она набирается своих причуд? В нашем доме ребёнку не разгуляться! Мадемуазель обожает её; но ты ведь знаешь её характер — всего-то она боится, всё девочке запрещает, ни на миг не оставляет её одну…
Он засмеялся и весело, с видом сообщника поглядел на брата, чувствуя, что эти драгоценные мелочи семейной жизни принадлежат им обоим, имеют смысл только для них одних и навсегда останутся для них чем-то единственным и незаменимым, ибо это — воспоминания детства. Но Жак ответил ему лишь бледной, вымученной улыбкой.
И всё-таки Антуан продолжал:
— За столом тоже не слишком-то весело, можешь мне поверить. Отец или молчит, или повторяет для Мадемуазель свои речи во всяких комитетах и во всех подробностях рассказывает, как он провёл день. Да, кстати, знаешь, с его кандидатурой в Академию всё идёт как по маслу!
— Да?
Тень нежности пробежала по лицу Жака, слегка смягчила черты.
Подумав, он сказал с улыбкой:
— Это чудесно!
— Все друзья волнуются, — продолжал Антуан. — Аббат великолепен, у него в четырёх академиях связи{30}… Выборы состоятся через три недели. — Он больше не смеялся. — Казалось бы, и пустяк — член Института, — пробормотал он, — а всё-таки в этом что-то есть. И отец это заслужил, как ты считаешь?
— О, конечно! — И вдруг, как крик души: — Знаешь, ведь папа по природе добрый…
Жак запнулся, покраснел, хотел ещё что-то добавить, но так и не решился.
— Я жду только, когда отец прочно усядется под куполом Академии, и тогда совершу государственный переворот, — с воодушевлением говорил Антуан. — Мне слишком тесно в этой комнатушке в конце коридора: уже некуда ставить книги. Ты ведь знаешь, что Жиз поместили теперь в твоей бывшей комнате? Я надеюсь уговорить отца, чтобы он снял для меня квартирку на первом этаже, помнишь, ту, где живёт старый франт, пятнадцатого он выезжает. Там три комнаты; у меня был бы настоящий рабочий кабинет, я мог бы принимать больных, а в кухне я бы устроил нечто вроде лаборатории…
{30}
Стр. 140.