— Ну нет, красавец Пророк, и не настаивай, девочка не для тебя, говорила тем временем мамаша Жюжю Даниэлю; в его взгляде сверкнула такая ярость, что она рассмеялась. — Полюбуйтесь-ка! Садись, малыш, все у тебя и пройдет.
(То была одна из тех набивших оскомину фраз вроде; "Дитя, ты мой кумир", или "Кому какое дело", или "Все на свете ерунда, было бы здоровье", — тех нелепых фраз-штампов, менявшихся каждый сезон, которыми завсегдатаи обменивались кстати и некстати, усмехаясь при этом, как люди, посвященные в некую тайну.)
— Как же ты с ней познакомилась? — упрямо выспрашивал Даниэль.
— Ну нет, красавчик мой, повторяю, не для тебя она. Эта девчонка не чета другим. Славная она, без выкрутас, прямо клад.
— И все-таки скажи, как ты с ней познакомилась.
— А ты ее не тронешь?
— Не трону.
— Ну так вот, дело было, когда я плевритом болела. Помнишь? Узнала она об этом и является ко мне без спроса. И, заметь, знакома-то с ней я по-настоящему и не была: помогла ей разок-другой, да и то по пустякам. (Надо тебе сказать, что перед тем девчонка уже горя нахлебалась. Был у нее серьезный роман: господин из высшего общества, как я поняла, любила она его и ребенка прижила. Вот уж не скажешь, верно? Малыш сразу умер, и с ней о детях слова теперь сказать нельзя, тут же нюни распускает.) Так вот, когда, значит, ко мне плеврит привязался, она пришла и поселилась у меня, как милосердная сестра, выхаживала меня день и ночь, ласковее родной дочери, полтора месяца с гаком, ставила по сотне банок в сутки, да, красавец мой, она просто-напросто спасла мне жизнь; и притом в расход не ввела. Прямо клад. Тут-то я и дала себе зарок вызволить ее из беды. Ведь сама-то еще молода, только о своих любовных делах и думает. Я взялась вывести ее на дорогу, — а ты ведь знаешь, легко ли на дорогу вывести! (И ты бы мог мне помочь, я растолкую тебе как). Вот уже три месяца я с ней вожусь. Перво-наперво надо было найти ей имя. Звалась она Викторина. Викторина Ле Га, Ле Га в два слова, — это еще куда ни шло. Но Викторина — немыслимо! Вот я и сделала из нее Ринетту. Неплохо, верно? И за все остальное принялась таким же манером. Колен занялся с ней произношением, — у нее был бретонский выговор, и все над ней потешались; кое-что от него осталось — так, изюминка, выговаривает чуточку не по-нашему, пикантно, чуть-чуть слышится english[78], прелесть. За две недели она и бостон научилась танцевать — легонькая такая, прямо пух. И притом неглупа. Поет звонко, с огоньком, с эдаким задором, а это я просто обожаю. И вот теперь она оснащена, и нынче вечером я спускаю ее на воду; все дело теперь за попутным ветром. Да ты не смейся! Как раз тут ты мне и можешь помочь. Толковала я о ней с Людвигсоном, — ведь с того дня, как Берта его бросила, он себе места не находит. Пообещал прийти сегодня взглянуть на девчонку. Ты только намекни ему, что она тебе нравится, тут он и закусит удила. Сам понимаешь, такой вот Людвигсон ей и нужен. В голове одно у нее засело — скопить капиталец и вернуться в Бретань. Ничего не поделаешь, так уж ей хочется. Все бретонки такие. Им бы только хибарку на рыночной площади, белый чепец да церковные процессии — вот тебе и вся их Бретань! Несметных богатств ей не нужно, да она и сама быстро разбогатеет, если будет соблюдать порядок и слушаться дельных советов. Хочется мне, чтобы она сразу после почина припрятала бы ассигнаций двадцать, а я-то уж знаю, куда их вложить. Ты-то сам в денежных делах разбираешься?
— Все за стол, — раздались громкие возгласы.
Даниэль присоединился к Жаку.
— Твой брат так и не пришел? Что ж, займем места.
Все толпились вокруг длинного стола, накрытого человек на двадцать. Даниэль устроил все так, что Жак оказался слева от Ринетты; мамаша Жюжю не отпускала ее от себя ни на шаг и притиснулась к ней с правой стороны. Но в ту минуту, когда все стали занимать места и Жак уже собирался сесть, Даниэль толкнул его в бок.
— Поменяемся местами, — сказал он и, не дожидаясь ответа, так крепко потянул его за руку, что Жак, почувствовав, как пальцы Даниэля впились ему в запястье, чуть было не вскрикнул.
Но Даниэль и не подумал извиниться.
— Мамаша Жюжю, — сказал он, — по-моему, приличия ради вам следует представить меня моей соседке.
— Ах, вот ты как, — буркнула старуха, поняв маневр Даниэля. Затем, обращаясь к компании, собравшейся за столом, она возгласила: — Представляю вам всем мадемуазель Ринетту. — И добавила предостерегающим тоном: — Я ей покровительствую.
— Нас тоже представьте! Нас тоже представьте! — раздались голоса.
— Не было печали, — вздохнула мамаша Жюжю. Она нехотя поднялась, сняла шляпу и швырнула ее одной из "сиделок", прислуживавших за столом.
— Это Пророк, — начала она с Даниэля. — Человек достойный.
— Привет вам, сударь, — учтиво сказала девушка. Даниэль поцеловал ей руку.
— Дальше!
— Его друг, как звать, не знаю, — продолжала мамаша Жюжю, показывая рукой на Жака.
— Привет вам, — проговорила Ринетта.
— Затем по порядку: Поль, Сильвия, госпожа Долорес, а с ней рядом никому не ведомый мальчишка по прозванию "Дитя Чуда". Верф, по кличке "Абрикос", Габи, "Фляга"…
— Благодарю, — прервал насмешливый голос, — предпочитаю фамилию предков: Фаври, мадемуазель, один из ваших страстных воздыхателей.
— "Дитя, ты мой кумир!" — язвительно произнес кто-то.
— Лили и Гармоника, иначе "Неразлучные", — никого не слушая, продолжала мамаша Жюжю. — Полковник, красавица Мод. Господин, которого я не знаю, с двумя дамами, которых я хорошо знаю, но как их звать — забыла. Пустое место. Рядом idem[79]. Батенкур, по прозвищу "Малыш Бат". Мария-Жозефа со своими жемчугами и напоследок госпожа Пакмель, — сделав реверанс, закончила мамаша Жюжю.
— Привет вам, сударь, привет вам, мадемуазель, привет вам, сударыня, звонким голоском повторяла Ринетта и улыбалась без тени смущения.
— Называть ее надо не мадемуазель Ринетта, — заметил Фаври, — а мадемуазель Привет!
— Пожалуйста, называйте, — ответила она.
— Ура, мадемуазель Привет!
Она смеялась и, как видно, была в восторге оттого, что в ее честь подняли столько шума.
— А теперь приступим к супу, — предложила г-жа Пакмель.
Жак локтем подтолкнул Даниэля и, показав ему на красный след на своем запястье, спросил:
— Какая муха тебя сейчас укусила?
Даниэль взглянул на него смеющимися глазами, без всякого раскаяния, взгляд у него был горящий и чуть диковатый.
I am he that aches with amorous love[80],
произнес он вполголоса.
Жак наклонил голову, чтобы получше рассмотреть Ринетту, — она как раз обернулась к нему, и он увидел ее глаза: зеленые, ясные и влажные, как устрицы.
Даниэль продолжал:
Does the earth gravitate? does not all matter aching, attract all matter?
So the body of me to all I meet or know"[81].
Жак нахмурил брови. Не в первый раз довелось ему быть свидетелем того, как Даниэль загорался страстью, охваченный такой жаждой наслаждения, что удержать его уже было невозможно. И всякий раз дружеское чувство независимо от воли Жака теряло свою силу. Забавная мелочь вдруг отвлекла его от этой мысли: он заметил, что ноздри Даниэля обросли густым черным пушком и от этого похожи на прорези маски; он отыскал глазами руки Пророка, красивые и тонкие руки, тоже покрытые темным пушком. "Vir pilosus"[82]. Подумал и почувствовал искушение улыбнуться. А Даниэль снова наклонился к нему и тем же тоном, словно заканчивая цитату из Уитмена, сказал:
— Fill up your neighbour's glass, my dear[83].
— Госпожа Пакмель, сегодня меню написало неразборчиво, — прошепелявил кто-то на другом конце стола.
— Госпоже Пакмель два нуля, — заявил Фаври.
— "Все это ерунда, было бы здоровье", — глубокомысленно отвечала прекрасная блондинка.
Жак сидел рядом с Поль — этим бледнолицым падшим ангелом. За нею молча восседала девица с пышным бюстом, которая за все время не произнесла ни слова и утирала рот после каждого глотка. Подальше, почти напротив Жака, возле брюнетки с кудряшками, закрывавшими лоб, той самой, которую мамаша Жюжю назвала госпожой Долорес, мальчуган лет семи-восьми в довольно убогом черном костюмчике следил смышлеными глазками за жестами сотрапезников, и на его лице то и дело мелькала улыбка.
80
Я тот, кого любовный пыл терзает (англ.).
Я тот, кого любовный пыл терзает… — Цитата из поэмы Уитмена «Дети Адамовы».
81
И разве не притягивает нас к себе земля?
И разве вся материя всегда не мучается тяготением к всему?
Как плоть моя к всему, кого я на пути встречаю (англ.).