— Тетя по-прежнему не хочет, чтобы я в этом году играла в теннис, заметила она, состроив гримаску. — А ты будешь ходить в клуб?
— Конечно, не буду.
— А кататься на велосипеде будешь?
— Да, пожалуй.
— Дивно! — воскликнула она… Казалось, ее глаза всегда видят какие-то чудесные картины. — Знаешь, тетя обещала отпускать меня с тобой. Согласен?
Он всмотрелся в ее темные блестящие глаза.
— У тебя хорошенькие глазки, Жиз…
Она вдруг смутилась, и ее глаза еще больше потемнели. С улыбкой она отвернулась. Что-то веселое, смешливое, прежде всего поражавшее при взгляде на нее, проявлялось не только в блеске глаз и не только в том, что в уголках ее губ все время мелькали, то возникая, то исчезая, две ямочки, — нет, все в ней смеялось: и скуластые щеки, и кончик вздернутого носика, и округлый мальчишеский подбородок, и все ее полное тело, от которого веяло здоровьем, бодростью.
Он не отвечал на ее вопрос, и она всполошилась:
— Согласен? Да говори же! Согласен?
— На что согласен?
— Согласен брать меня с собой в лес или в Марли[98], как прошлым летом?
Она так обрадовалась, увидев, что он улыбается в знак согласия, что подкатилась к нему, прижалась и поцеловала. Они лежали бок о бок, вытянувшись на спине, вглядываясь в просветы меж ветвями развесистых деревьев.
Слышно было, как журчит водомет, как квакают вокруг бассейна лягушки-древесницы; время от времени доносились голоса прохожих, идущих вдоль садовой ограды. Тяжелый аромат петуний, липкие чашечки которых целый день припекало солнце, доносился от жардиньерок с веранды, наполняя знойный воздух.
— Какой же ты потешный, Жак, все о чем-то раздумываешь! Ну о чем тебе думать?
Он приподнялся на локте и, взглянув на Жизель, на ее полуоткрытый в недоуменной улыбке рот, чуть влажные губы, сказал:
— Думаю о том, что у тебя хорошенькие зубки.
Она не покраснела, но пожала плечами.
— Нет, я серьезно говорю, — произнесла она каким-то ребяческим тоном.
Жак расхохотался.
Вокруг них вился шмель, весь распушившийся в огнистом солнечном свете. Он ткнулся в лицо Жаку, словно моточек шерсти, потом пошел к земле и исчез в траве, гудя, как молотилка.
— А еще я думаю, что этот шмель похож на тебя, Жиз.
— На меня?
— Ну да, на тебя.
— Отчего?
— Сам не знаю, — произнес он, снова растягиваясь на спине. — Он такой же чернявый и кругленький, как ты. И даже его жужжание чуть-чуть похоже на твой смех.
И само замечание, и серьезный тон Жака, казалось, повергли Жизель в глубокое раздумье.
Оба замолчали. На лужайке, отливающей золотом, удлинялись косые тени. И Жизель, до лица которой стали добираться лучи солнца, опять расхохоталась, как будто ее щекотали золотые блики, игравшие на ее щеках и слепившие ей глаза сквозь сомкнутые ресницы.
Когда звонок у калитки известил о приходе Антуана и Жак увидел брата в конце аллеи, он решительно встал, словно заранее обдумав, что будет делать дальше, и побежал ему навстречу.
— Ты сегодня же уедешь?
— Да, в десять двадцать.
И Жак снова обратил внимание не на то, что лицо у Антуана утомленное, а скорее на то, что все оно лучится, что в нем появилось какое-то непривычное, чуть ли не воинственное выражение.
Он сказал негромко:
— А ты не навестишь вместе со мной после обеда госпожу де Фонтанен? Он почувствовал, что брат колеблется, отвел глаза и торопливо добавил: — Мне просто необходимо нанести ей визит, а так неприятно идти туда одному.
— А Даниэль там будет?
Жак прекрасно знал, что его не будет, но ответил:
— Разумеется.
Они замолчали, увидя, что в одном из окон гостиной показался г-н Тибо, державший в руке развернутую газету.
— А, вот и ты? — крикнул он Антуану. — Мне приятно, что ты приехал. Он всегда говорил с Антуаном уважительно. — Не входите, я сейчас спущусь к вам.
— Так решено? — прошептал Жак. — Сошлемся на послеобеденную прогулку?
Господин Тибо никогда не поминал о том, что в свое время запретил Жаку возобновлять сношения с семьей Фонтаненов. Из осторожности никто не произносил при нем фамилию людей, которых он не терпел. Было ли ему известно, что его повеление давным-давно нарушено? Кто знает. Отцовская самоуверенность ослепляла его до такой степени, что, пожалуй, мысль о подобном неповиновении просто не приходила ему в голову.
— Итак, он принят! — произнес г-н Тибо, тяжелой походкой спускаясь со ступеней крыльца. — Наконец-то мы можем быть спокойны за будущее. — И прибавил: — Давайте пройдемся перед обедом по дорожке вокруг лужайки. — И чтобы объяснить, почему он сделал такое необычайное предложение, сейчас же объявил: — Мне нужно побеседовать с вами обоими. Но сначала поговорим о другом. — И он обратился к Антуану: — Ты не читал сегодняшних вечерних газет? Что пишут о банкротстве Вильбо? Не видел?
— Это о вашем рабочем кооперативе?
— Да, голубчик. Полный крах. И вдобавок история прескандальная. Ненадолго их хватило.
Тут послышался его сухой смешок, напоминавший покашливание.
"Как она меня поцеловала! — думал Антуан. Перед его мысленным взором снова возник ресторан, Рашель за столом напротив него, подсвеченная, как на сцене, снизу, светом, идущим из окон от самого пола. — Как странно она засмеялась, когда я предложил ей mixed grill".
Он сделал над собой усилие, чтобы вникнуть в то, о чем говорит отец. Впрочем, он был удивлен, что г-н Тибо так легко, так спокойно относится к этому "краху": ведь филантроп являлся членом общества, снабжавшего деньгами пуговичную мастерскую в Вильбо после последней забастовки, когда рабочие решили доказать, что могут обойтись без хозяев, и учредили производственный кооператив.
Но г-н Тибо уже пустился в разглагольствования.
— Полагаю, что деньги на ветер не выброшены. Роль свою мы сыграли великолепно: мы серьезно отнеслись к утопическим планам рабочего класса и первые помогли ему своим капиталом. А каков результат? Прошло полтора года, не больше, и вот вам — банкротство. Надо признаться, посредник между нами и делегатами от рабочих был превосходный. Да ты его отлично знаешь, — добавил он, останавливаясь и наклоняясь к Жаку. — Это Фем, он при тебе был в Круи!
Жак ничего не ответил.
— Он держит в руках всех вожаков, и все благодаря письмам, в которых эти радетели просят у нас денежной помощи; да, письма написаны в весьма трудные дни для забастовщиков. Отречься от них они не посмеют. — И снова послышалось самодовольное покашливание. — Но не об этом хотел я потолковать с вами, — продолжал он и пошел дальше.
Ступал он грузно, быстро начинал задыхаться, с трудом волочил ноги по песку; весь как-то подавшись вперед, шагал, заложив руки за спину, и полы его расстегнутого сюртука развевались. Сыновья молча шли по обеим сторонам. И Жаку припомнилась вычитанная где-то фраза: "Стоит мне встретить двух людей, пожилого и молодого, которые идут рядом, а о чем говорить не знают, и я сразу понимаю, что это отец и сын".
— Вот что, — сказал г-н Тибо, — я хочу знать ваше мнение об одном проекте, который касается вас. — В его голосе появились меланхолические нотки и даже что-то искреннее, что обычно ему свойственно не было. — Вы сами увидите, дети мои, когда доживете до моих лет, что начинаешь невольно спрашивать себя: а что ты совершил за свою жизнь? Я хорошо знаю, и об этом всегда твердит аббат Векар, что силы, употребленные на благие деяния, направлены к единой цели и, так сказать, суммируются. Но тяжело думать, что труд всей твоей жизни может затеряться в безымянных наносных слоях, оставленных целыми поколениями, и, право, вполне законно желание отца, чтобы хоть у детей его сохранилось воспоминание о нем как о личности. Хотя бы как об образце для подражания. — Он вздохнул. — По совести говоря, я больше пекусь о вас, нежели о себе. Я подумал о том, что в будущем вам, наверное, будет отрадно, если вас, сыновей моих, не станут смешивать со всеми Тибо, нашими однофамильцами, живущими во Франции. Ведь нашему роду уже два века, и это подтверждено надлежащими документами. А ведь сие что-нибудь да значит. Со своей стороны, я убежден, что по мере сил своих приумножил почетное наследие, и имею право желать — да будет это мне наградой, — чтобы ваше происхождение не оставалось безызвестным; имею право стремиться к тому, чтобы вы носили не только мою фамилию, но и мое имя, чтобы оно в неприкосновенности передавалось тому, кто еще явится на свет, — плоти от плоти моей. Министерство юстиции предусмотрело возможность таких пожеланий. И вот за последние несколько месяцев я выполнил все необходимые формальности, чтобы изменить ваше гражданское состояние, — вам только придется через некоторое время поставить свою подпись на кое-каких бумагах. Полагаю, что к нашему возвращению в город, самое позднее к рождеству, у вас уже будет законное право именоваться не каким-то там Тибо, не просто Тибо, а Оскар-Тибо, через дефис: например, доктор Антуан Оскар-Тибо. — Он сложил ладони, потер их. — Вот и все, что я намерен был изложить вам. Благодарить не надо. И довольно об этом. Пора идти обедать, Мадемуазель уже делает нам знаки. — На манер древних патриархов он возложил руки на плечи сыновей. — А если сверх того окажется, что отличие это принесет вам кое-какую пользу в делах, то тем лучше, дети мои. И, говоря по чести, вполне справедливо, чтобы человек, никогда не обращавшийся к светской власти, предоставил потомству своему право извлекать выгоду из того уважения, которое он завоевал для себя.
98
Марли (Королевский Марли) — городок с парком на берегу Сены в окрестностях Версаля, построенный при короле Людовике XIV.