— Виоп giorno![73]
Он улыбался, кивая головой, округляя свои неровные плечи, разводя руками с заискивающей грацией итальянского трактирщика.
— У меня тут два земляка, — шепнул он на ухо Жаку. — Пойдёмте.
Он всегда готов был приютить у себя итальянцев, объявленных вне закона у них на родине и подлежащих высылке из Швейцарии. (Женевская полиция, обычно весьма покладистая, периодически проникалась «очистительным» рвением, преходящим, но весьма неудобным, и изгоняла со своей территории некоторое количество иностранных революционеров, у которых не установилось с нею нормальных отношений. Чистка продолжалась с неделю, в течение которой непокорные обычно ограничивались тем, что покидали свои меблированные комнаты и переселялись в конуру к какому-нибудь приятелю. Затем снова наступало спокойствие. Сафрио был специалистом по оказанию подобного гостеприимства.)
Жак и Ванхеде последовали за ним.
За лавкой открывалось помещение, ранее служившее погребом и отделённое от магазина узенькой кухней. Эта комната очень напоминала тюремную камеру: потолок был сводчатый, решётчатое оконце, выходящее на пустынный двор, давало слабый верхний свет, но местоположение делало эту комнату надёжным убежищем, там могло поместиться довольно много народу, и Мейнестрель иногда пользовался ею для небольших приватных собраний. Одну стену сплошь занимали полки, уставленные старой аптекарской утварью, флаконами, пустыми банками, непригодными к делу ступками. На верхней полке красовалась литография с изображением Карла Маркса под надтреснутым стеклом, серым от пыли.
Действительно, тут находились двое итальянцев. Один из них, оборванный, как бродяга, сидел за столом перед тарелкой холодных макарон под томатным соусом, которые он выковыривал кончиком ножа и распластывал на краюхе хлеба. Он окинул посетителей кротким взглядом раненого зверя и снова принялся за еду.
Другой, постарше и лучше одетый, стоял с какими-то бумагами в руках. Он пошёл навстречу вновь прибывшим. Это был Ремо Тутти, которого Жак знал по Берлину как корреспондента итальянских газет. Он был мал ростом, несколько слабого сложения, с живыми глазами и умным взглядом.
Сафрио пальцем указал на Тутти.
— Ремо приехал вчера из Ливорно.
— Я только что вернулся из Парижа, — сказал Жак, обращаясь к Сафрио и вынимая из бумажника письмо. — Там я встретил одного человека, — угадай кого, — который просил меня передать тебе это письмо.
— Негретто! — воскликнул итальянец, радостно хватая конверт.
Жак сел и повернулся к Тутти.
— Негретто сказал мне, что в Италии уже две недели тому назад под предлогом летних манёвров собрали и вооружили восемьдесят тысяч резервистов. Это правда?
— Во всяком случае, — тысяч пятьдесят пять или шестьдесят… Si…[74] Но Негретто, может быть, не знает, что в армии происходят серьёзные волнения. Особенно в северных гарнизонах. Очень много случаев неповиновения. Командиры ничего не могут поделать. Они почти отказались от применения взысканий.
В тишине раздался певучий голос Ванхеде:
— Вот так. Неподчинением! Без насильственных мер! И на земле больше не будет убийств…
Все улыбнулись. Не улыбался только Ванхеде. Он покраснел, скрестил свои ручки и замолк.
— Так что же, — сказал Жак, — у вас в случае мобилизации дело гладко не сойдёт?
— Можешь быть спокоен! — решительно сказал Тутти.
Сафрио поднял нос от своего письма.
— Когда у нас пытаются насаждать милитаризм, весь народ — социалисты и несоциалисты — все против!
— Мы имеем перед всеми вами одно преимущество: опыт, — объяснил Тутти, очень хорошо говоривший по-французски. — Для нас триполитанская экспедиция — вчерашний день. Теперь народ научен горьким опытом: он знает, что получается, когда власть передают военным!… Я говорю не только о страданиях тех несчастных, которые сражаются, но ведь зараза тотчас же охватывает всю страну: фальсификация новостей, националистическая пропаганда, отмена гражданских свобод, вздорожание жизни, жадность profittori…[75] Италия только что проделала этот путь. Она ничего не забыла. При угрозе мобилизации у нас партии легко было бы организовать новую Красную неделю.
Сафрио между тем заботливо складывал письмо. Он спрятал конверт у себя на груди под рубашкой и, подмигнув, склонил над Жаком своё красивое смуглое лицо.
— Grazie![76]
Юноша, сидевший в глубине просторной комнаты, поднялся с места. Схватив со стола бутыль из пористой глины, где вода сохранялась очень холодной, он приподнял её обеими руками и некоторое время пил из неё, делая большие глотки.