— Basta![77] — сказал, смеясь, Сафрио. Он подошёл к молодому человеку и дружески схватил его за шиворот. — Теперь пойдём наверх. Там ты поспишь, товарищ…
Итальянец послушно последовал за ним на кухню. Проходя мимо остальных, он попрощался с ними изящным кивком головы.
Прежде чем выйти, Сафрио повернулся к Жаку.
— Можешь быть уверен, что предупреждения нашего Муссолини в «Аванти» дошли по адресу! Король и правительство теперь отлично поняли, что народ никогда не поддержит никакой агрессивной политики!
Слышно было, как они поднимались по лесенке, ведшей на второй этаж.
Жак размышлял. Он отбросил упавшую на лоб прядь волос и взглянул на Тутти.
— Надо заставить это понять, — я не скажу — правителей, которым всё известно лучше даже, чем нам, — но некоторые националистические круги Германии и Австрии, которые ещё рассчитывают на Тройственный союз и толкают свои правительства на авантюры… Ты всё ещё работаешь в Берлине? — спросил он.
— Нет, — лаконически отрезал Тутти. Его тон, загадочная улыбка, мелькнувшая во взгляде, ясно говорили: «Не расспрашивай… Секретная работа…»
Вошёл Сафрио. Он качал головой и посмеивался.
— Эти ребята — ну и ну! — обратился он к Ванхеде. — До того доверчивы! Ещё один попался на удочку провокатору… На его счастье, у него ноги профессионального бегуна… И к тому же адрес папаши Сафрио. — Он весело повернулся к Жаку. — Ну что, Тибо, ты вернулся из Парижа, и у тебя осталось от поездки хорошее впечатление?
Жак улыбнулся.
— Более чем хорошее! — произнёс он с жаром.
Ванхеде пересел на другой стул, рядом с Жаком и спиной к окну. Когда свет бил ему в лицо, он страдал, как ночная птица.
— Я встречал не только французов, — продолжал Жак, — я виделся и с бельгийцами, немцами, русскими… Революционеры всюду начеку. Все поняли, что грозит серьёзная опасность. Всюду объединяются, ищут какой-то общей программы. Сопротивление организуется, начинает облекаться плотью. Движение единодушное, распространилось быстро — меньше чем в неделю; это отличный признак! Видно, какие силы может поднять Интернационал, когда хочет. А ведь то, что было сделано за последние несколько дней по всем столицам, — все эти разрозненные, несогласованные действия, — ещё ничто по сравнению с тем, что предполагается! На будущей неделе в Брюсселе будет созвано Международное социалистическое бюро…
— Si, si… — одновременно подтвердили Тутти и Сафрио, не сводя своих пылких взоров с оживлённого лица Жака.
Альбинос тоже, щуря глаза, повернулся, чтобы лучше видеть Жака, сидевшего рядом с ним. Он протянул руку через спинку его стула и положил её на плечо друга, — впрочем, так легко, что тот даже не почувствовал этого.
— Жорес и его группа придают этому совещанию огромное значение. Делегаты от двадцати двух стран. И ведь эти делегаты представляют не только двенадцать миллионов рабочих — членов партии, но фактически также миллионы других, всех сочувствующих, всех колеблющихся и даже тех из наших противников, кто перед лицом военной опасности отлично понимает, что один лишь Интернационал может воплотить в себе волю масс к миру и заставить ей подчиниться… В Брюсселе мы переживём неделю, которая войдёт в историю. В первый раз в истории человечества можно будет услышать голос народа, голос подлинного большинства. И народ добьётся, чтобы ему подчинились.
Сафрио беспокойно ёрзал на стуле.
— Браво! Браво!
— Надо заглядывать и дальше, — продолжал Жак; он уступил желанию укрепить свою собственную веру, выражая её в словах. — Если мы победим — будет не только выиграна великая битва против войны. Нет, гораздо больше. Это будет победа, благодаря которой Интернационал… — В этот момент Жак заметил, что Ванхеде опирается на его плечо, так как маленькая рука приятеля начала дрожать. Он повернулся к альбиносу и хлопнул его по колену. — Да, малыш Ванхеде! Может быть, мы подготовляем без ненужного насилия не более не менее, как торжество социализма во всём мире!… А теперь, — добавил он, резко поднявшись со стула, — пойдём посмотрим, не возвратился ли Пилот!
Было ещё слишком рано, вряд ли Мейнестрель мог быть уже дома.
— Пойдём посидим немножко в «Виноградной беседке», — предложил Жак, беря альбиноса под руку, но Ванхеде покачал головой. Довольно бездельничать.
С тех пор как он поселился в Женеве, чтобы не расставаться с Жаком, он отказался от переписки на машинке и специализировался на исторических изысканиях. Эта работа хуже оплачивалась, но зато он был сам себе хозяином. И вот уже два месяца окончательно портил себе зрение, подбирая тексты для издания «Документов о протестантизме», предпринятого одним лейпцигским издателем.