Жак проводил его до библиотеки. А потом, проходя мимо кафе «Ландольт» (как и «Грютли», оно было облюбовано социалистической молодёжью), решил зайти туда.
С удивлением он обнаружил там Патерсона. Англичанин, одетый в теннисные брюки, развешивал картины для выставки, которую хозяин кафе разрешил ему устроить в своём заведении.
Патерсон был, видимо, в ударе. Только что он отверг одно великолепное предложение. Некий овдовевший американец, мистер Секстон У. Клегг, восхищённый его натюрмортами, предложил ему пятьдесят долларов за портрет миссис Секстон У. Клегг, погибшей при извержении Мон-Пеле[78]. Портрет во весь рост, в натуральную величину надо было писать с выцветшей фотографии размером в визитную карточку. Безутешный вдовец оказался особенно требовательным в одном пункте: туалет миссис Секстон У. Клегг должен был быть видоизменён согласно самым последним требованиям парижской моды. Патерсон всячески острил на эту тему.
«Пату — единственному из нас — свойственна настоящая весёлость, непосредственная, внутренняя», — думал Жак, глядя, как молодой англичанин покатывается со смеху.
— Я тебя немного провожу, друг, — сказал Патерсон, узнав, что Жак направляется к Мейнестрелю. — На этих днях я получил из Англии довольно интересные письма. В Лондоне говорят, что Холден[79] потихоньку собирает хороший экспедиционный корпус. Он хочет быть готовым ко всему… И флот тоже мобилизован… Кстати, о флоте, — ты читал газеты? — смотр в Спитхеде[80]! Все морские и военные атташе Европы были торжественно приглашены смотреть, как в течение шести часов у них под носом проходят военные корабли — под британским флагом один за другим, как можно ближе друг к другу, — знаешь совсем как вереницы гусениц весной… Поистине attractive exibition[81] не правда ли?… Boast! Boast![82] — закончил он, пожимая плечами. В его сарказмах, несмотря ни на что, сквозила гордость. Жака это позабавило, но он не показал вида: «Англичанин, даже социалист, не может оставаться равнодушным, когда речь идёт о хорошо поставленном морском спектакле».
— А наш портрет? — спросил Патерсон, прощаясь с Жаком. — Над этим портретом, друг, словно тяготеет какой-то злой рок. Ещё каких-нибудь два утра. Не больше. Честное слово! Два утра… Но когда?
Жаку хорошо было известно упорство англичанина. Лучше уступить и покончить с этим как можно скорее.
— Хочешь — завтра? Завтра в одиннадцать?
— All right![83] Ты, Джек, действительно добрый друг!
Альфреда была одна. Её кимоно в крупных цветах, её гладкая чёрная, словно лакированная чёлка и ресницы делали её слишком похожей на японскую куклу, чтобы можно было поверить в непреднамеренность этого. Вокруг неё в полосах солнечного света, проникавшего сквозь щели ставен, роем кружились мухи. Квартиру наполнял неприятный запах цветной капусты, которая шумно кипела на кухне.
Она, видимо, была очень рада видеть Жака.
— Да, Пилот вернулся. Но он только что передал мне через Монье, что получены новости и что они с Ричардли заперлись в «Локале», и мне надо идти к нему со своей машинкой… Позавтракай со мною, — предложила она, и её лицо внезапно приняло серьёзное выражение. — А потом отправимся вместе.
Она смотрела на него красивыми диковатыми глазами, и у него возникло впечатление, — правда, очень смутное, — что она решилась сделать ему это предложение не просто из любезности. Намеревалась ли она расспрашивать его? Или хотела что-то рассказать?… Его совсем не устраивало сидеть здесь вдвоём с этой молодой женщиной, и к тому же он хотел поскорее увидеть Мейнестреля.
Он отказался.
Пилот работал с Ричардли в своём маленьком кабинете в «Говорильне».
Они были одни. Мейнестрель стоял за спиной Ричардли, сидевшего у стола; оба склонились над лежавшими перед ними документами.
Когда Мейнестрель увидел Жака, глаза его засветились дружелюбным удивлением. Затем его острый взгляд стал неподвижным: какая-то мысль возникла у него в голове. Он наклонился к Ричардли, словно спрашивая о чём-то, и движением подбородка указал ему на Жака:
— Кстати, раз он возвратился, почему бы не его?
— Конечно, — одобрил Ричардли.
— Садись, — сказал Мейнестрель. — Сейчас мы кончим. — Он опять обратился к Ричардли. — Пиши… Это к швейцарской партии. — И сухим, бесцветным голосом стал диктовать: — «Вопрос поставлен неправильно. Проблема заключается не в этом. Маркс и Энгельс в своё время могли становиться на сторону той или иной нации. Мы не можем. В 1914 году мы, социалисты, не имеем права делать какое бы то ни было различие между европейскими державами. Война, которая угрожает разразиться, — это война империалистическая. У неё нет иных целей, кроме тех, к которым стремится финансовый капитал. В этом смысле все нации находятся в одинаковом положении. Единственной целью пролетариата должно быть поражение всех империалистических правительств без различия. Моё мнение таково: абсолютный нейтралитет…» Подчеркни… «В этой войне обе групировки капиталистических держав будут пожирать друг друга. Наша тактика — предоставить им заниматься самоуничтожением. Помочь им пожирать друг друга». Нет, зачеркни эту фразу. «…Использовать обстоятельства. Динамика общественного развития направлена влево. Революционное меньшинство всех стран должно работать над увеличением этих динамических сил в критический период, чтобы в подходящий момент пробить брешь, через которую ворвётся революция».
78
79