Он замолк. Прошло несколько секунд.
— Почему Фреда не идёт? — произнёс он скороговоркой. Он взял со стола блокнот и принялся делать краткие заметки на клочках бумаги, передавая их Ричардли.
— Это — для комитета… Это — в Берн и Базель… Это — в Цюрих.
Наконец он встал и подошёл к Жаку.
— Так ты, значит, вернулся?
— Вы мне сказали: «Если в воскресенье или понедельник ты от меня ничего не получишь…»
— Правильно. След, который я имел в виду, никуда нас не привёл. Но я как раз собирался написать тебе, чтобы ты оставался в Париже.
Париж… Жака охватило неожиданное волнение, проанализировать которое у него не было времени. В припадке немного малодушной слабости, словно отказываясь от какой-то борьбы, словно перекладывая на кого-то другого тяжесть некоей ответственности, он внезапно подумал: «Они сами этого захотели».
Мейнестрель продолжал:
— В настоящий момент нам удобно будет иметь там человека. Заметки, которые ты посылаешь, небесполезны. Они характеризуют температуру среды, которая мне плохо известна. Наблюдай за тем, что происходит в «Юма» ещё внимательнее, чем за тем, что делается в ВКТ[84]. Насчёт ВКТ у нас есть и другие источники информации… Следи, например, за сношениями Жореса с соцдемами[85], с англичанами. За его демаршами на Кэ-д’Орсе[86] по линии отношений между Францией и Россией… Да я тебе уже всё это говорил… Ты приехал сегодня утром? Не устал?
— Нет.
— Можешь ты опять ехать?
— Сейчас?
— Сегодня вечером.
— Если необходимо, поеду. В Париж?
Мейнестрель улыбнулся.
— Нет. Придётся сделать небольшой крюк: Брюссель, Антверпен… Ричардли тебе растолкует… — Вполголоса он дабавил: — Ведь она должна была прийти сейчас же после завтрака!
Ричардли закрыл железнодорожный указатель, который он просматривал, и поднял к Жаку свою острую мордочку:
— Есть подходящий поезд сегодня вечером в девятнадцать пятнадцать; в Базеле ты будешь в два часа утра, а в Брюсселе — завтра около полудня. Оттуда отправишься в Антверпен. Тебе надо там быть завтра, в среду, не позже трёх часов дня… Эта миссия требует кое-каких предосторожностей, потому что дело во встрече с Княбровским, а за ним наблюдают… Ты его знаешь?
— Княбровского? Да, отлично знаю.
Жак слышал о нём во всех революционных кругах ещё до того, как встретился с ним. Владимир Княбровский отбывал тогда последние месяцы заключения в русской тюрьме. Как только его освободили, он возобновил агитационную работу. Этой зимой Жак встретился с ним в Женеве, и с помощью Желявского он даже перевёл для швейцарских газет отрывки из книги, которую Княбровский написал во время заключения.
— Смотри, будь осторожен, — сказал Ричардли. — Он теперь обрит наголо, и, говорят, стал совсем на себя непохож.
Он стоял, слегка склонившись вбок, сложив тонкие губы в неизменную улыбку, и смотрел на Жака своим умным, самоуверенным взглядом.
Мейнестрель, заложив руки за спину, с озабоченным видом прохаживался взад и вперёд по узкой комнате, чтобы восстановить кровообращение в больной ноге. Внезапно он повернулся к Жаку:
— В Париже все были безрассудно уверены в том, что Австрия проявит умеренность, не правда ли?
— Да. Вчера в «Юма» говорили, что австрийская нота даже не требует ответа к определённому сроку…
Мейнестрель подошёл к окну, поглядел во двор и, снова приблизившись к Жаку, сказал:
— Ну, это ещё вопрос!…
86