Вот как?… — пробормотал Жак. Лёгкая дрожь пробежала по всему телу, и на лбу выступило несколько капелек пота.
Ричардли холодно отметил:
— Хозмер был совершенно прав. События развиваются очень быстро.
На минуту наступило молчание. Пилот снова принялся ходить взад и вперёд. Он явно нервничал… «Из-за Австрии? — думал Жак. — Или из-за отсутствия Альфреды?»
— Вайян[87] и Жорес правы, — сказал он. — Надо, чтобы правительства оставили всякую надежду на то, что массы примирятся с их милитаристской политикой. Надо заставить их согласиться на посредничество! Угрозой всеобщей забастовки! Вы сами видели — неделю назад эта резолюция была принята на съезде французской партии огромным большинством голосов. Впрочем, насчёт самого принципа разногласий вообще нет. Но в Париже ищут способа убедить немцев и добиться, чтобы они высказались так же категорично, как мы.
Ричардли покачал головой.
— Они никогда не согласятся… Их довод — старый довод Плеханова и Либкнехта[88] — довольно веский: когда речь идёт о двух странах, из которых в одной социалистическое движение сильнее, чем в другой, первая в случае забастовки будет с головою выдана второй. Это очевидно.
— Немцы находятся под гипнозом русской опасности…
— Понятно! Другое дело, когда Россия разовьётся внутриполитически настолько, что забастовка станет возможной одновременно в обеих странах!…
Жак не уступал:
— Во-первых, сейчас нельзя говорить с уверенностью, что в России забастовка невозможна, — во всяком случае, частичные забастовки, как, например, те, что были на Путиловском заводе; распространившись на другие центры, они могли бы очень помешать махинациям военной партии… Но оставим Россию. Есть совершенно ясный аргумент, который можно противопоставить национальным антипатиям немецких социал-демократов. Им надо сказать: «Приказ о всеобщей забастовке, отданный чисто механически в день мобилизации, явился бы для Германии гибельным. Пусть так. Но превентивная забастовка? Которую социалисты могли бы объявить в период, когда отношения между державами только натянуты, в период дипломатического кризиса, задолго до того, как речь зайдёт о мобилизации? Так вот, одна угроза подобного потрясения в жизни страны, если бы такая угроза была серьёзна, могла бы заставить ваше правительство согласиться на посредничество…» Перед этим аргументом возражения немцев были бы бессильны. А насколько мне известно, такова именно платформа, которую французская партия будет защищать на совещании Бюро в Брюсселе.
Мейнестрель стоял у стола, склонив голову над бумагами, и, казалось, ни на мгновение не заинтересовался спором. Он выпрямился, подошёл к Жаку и Ричардли и встал между ними. На его губах играла лукавая усмешка.
— А теперь, ребята, выкатывайтесь. Мне надо поработать. Побеседуем потом. Возвращайтесь оба в четыре часа. — Он бросил почти тревожный взгляд на окна. — Не понимаю, почему Фреда… — Затем обратился к Ричардли: — Во-первых, дай Жаку самые точные указания, как ему встретиться с Княбровским. Во-вторых, урегулируй с ним денежный вопрос: ведь он будет в отсутствии недели две или три…
Говоря это, он подталкивал их к двери и захлопнул её, когда они вышли.
XXVII
Антверпен жарился под убийственными лучами послеполуденного солнца, словно какой-нибудь город в Испании.
Прежде чем выйти на панель, Жак, зажмурив глаза от ослепительного света, посмотрел на вокзальные часы: десять минут четвёртого. Амстердамский поезд должен был прийти в три часа двадцать три минуты; самое лучшее — поменьше маячить у всех на глазах в здании вокзала.
Переходя через улицу, он быстро оглядывал людей, сидевших за столиками на террасе пивной напротив. Видимо, успокоенный этим осмотром, он занял свободный столик в стороне от прочих и заказал пива. Несмотря на то что была середина дня, привокзальная площадь казалась почти пустой. Придерживаясь затенённого тротуара, все пешеходы делали один и тот же крюк, словно муравьи. Трамваи, которые подъезжали сюда со всех концов города, таща под собой свою чёрную тень, встречались на перекрёстке, и их раскалённые солнцем колёса визжали на повороте.
Три двадцать. Жак поднялся и взял влево, чтобы зайти в здание вокзала с бокового фасада. В зале для ожидающих народу было немного. Старый, неряшливо одетый бельгиец в форменной фуражке поливал из лейки пол, чертя восьмёрки на запылённых плитах.
Наверху, на эстакаде, поезд приближался к платформе.
Когда пассажиры стали спускаться вниз, Жак, продолжая читать газету, подошёл к подножию большой лестницы и, не разглядывая никого в упор, стал рассеянно смотреть на проходящую публику. Мимо него прошёл человек лет пятидесяти; на нём был серый полотняный костюм, под мышкой — пачка газет. Поток пассажиров быстро иссяк. Вскоре не осталось никого, кроме запоздавших: нескольких старух, которые с трудом спускались по ступеням.
87
88