Тогда, как будто тот, кого он поджидал, не приехал, Жак повернулся и неторопливым шагом вышел из вокзала. Только очень ловкий и опытный полицейский агент заметил бы взгляд, который он кинул через плечо, прежде чем сойти с тротуара.
Он снова направился по улице Кайзера до улицы Франции, поколебался немного, словно турист, размышляющий, куда бы ему двинуться, повернул направо, прошёл мимо Оперного театра, на мгновение задержавшись там, чтобы пробежать глазами афишу, и без излишней торопливости зашёл в один из сквериков перед Дворцом правосудия. Там, заметив пустую скамью, он почти упал на неё и вытер платком лоб.
В аллее, не обращая внимания на жару, играла в мяч гурьба мальчишек. Жак вынул из кармана несколько сложенных вместе газет и положил их рядом с собой на скамейку. Затем закурил папиросу. И так как мячик подкатился к его ногам, он, смеясь, схватил его. Дети с криком окружили Жака. Он бросил им мяч и принял участие в игре.
Через несколько минут на край скамейки присел другой прохожий. В руке у него было несколько небрежно сложенных газет. С уверенностью можно было сказать, что это иностранец, и почти наверняка славянин. Низко надвинутая на лоб кепка скрывала верхнюю половину лица. Солнце бросало два светлых пятна на плоские скулы. Лицо было бритое — лицо уже пожилого человека, изборождённое морщинами, энергичное. Загорелая кожа цвета хлебной корки своеобразно гармонировала с глазами; под кепкой настоящий цвет их разобрать было трудно, но они были светлые, голубые или серые, и странно лучистые.
Человек вынул из кармана небольшую сигару и, повернувшись к Жаку, вежливо дотронулся до козырька своей кепки. Чтобы зажечь сигару о папиросу Жака, ему пришлось наклониться, опираясь о скамейку рукой, державшей газеты. Их взоры скрестились. Человек выпрямился и снова положил газеты к себе на колени. Он очень ловко взял газеты соседа, оставив свои на скамейке рядом с Жаком, который тотчас же небрежным движением положил на них руку.
Глядя куда-то вдаль, не шевеля губами, голосом едва различимым — деревянным голосом чревовещателя, которым научаются говорить в тюрьмах, — человек прошептал:
— Конверт в газетах… Там же последние номера «Правды»[89]
Жак даже глазом не моргнул. Он продолжал самым естественным образом забавляться с детьми. Он далеко бросал мяч; дети устремлялись за ним; завязывалась схватка, весёлая борьба; поймавший мяч с торжеством приносил его обратно, и игра возобновлялась.
Человек смеялся, и казалось, всё это его тоже забавляло. Вскоре дети стали передавать мяч ему, потому что он бросал его дальше, чем Жак. И как только оба они оставались вдвоём, Княбровский пользовался этим и говорил, не разжимая зубов, короткими обрывистыми фразами, глухо, торопливо, но горячо.
— В Петербурге… В понедельник сто сорок тысяч забастовщиков… Сто сорок тысяч… Во многих кварталах — осадное положение… Телефонное сообщение прервано, трамваи стоят… Кавалергарды… Вызвали четыре полка с пулемётами… Казацкие полки, части…
Дети вихрем налетели на них, и конец его фразы превратился в кашель.
— Но полиция, генералы ничего не могут поделать… — продолжал он, забросив мяч на середину лужайки. — Волнения идут одно за другим. Правительство роздало к приезду Пуанкаре французские флаги, — женщины сделали из них красные знамёна. Конные атаки, расстрелы… Я видел бой на Выборгской стороне… Ужасно!… Потом у Варшавского вокзала… Потом в Старой Деревне. Потом ночью, в…
Он опять замолчал из-за детей. И внезапно с какой-то жадной нежностью схватил самого маленького, бледного, белокурого мальчугана лет четырёх-пяти, смеясь, покачал его у себя на коленях и крепко поцеловал прямо в губы; потом опустил ошеломлённого малыша на землю, взял мяч и бросил его.
— Забастовщики безоружны… Булыжники, бутылки, бидоны с керосином… Чтобы задержать полицию, они поджигают дома… Я видел, как горел Сампсониевский мост… Всю ночь повсюду пожары… Сотни убитых… Сотни и сотни арестованных… Все под подозрением… Наши газеты запрещены уже с воскресенья… Редакторы в тюрьме… Это революция… Да и пора: иначе была бы война… Твой Пуанкаре подгадил нам, здорово подгадил…
Обратив лицо в сторону лужайки, где суетилась детвора, он старался делать вид, что смеётся, но ему удавалось только сложить губы в какую-то угрюмую усмешку.