— Теперь я пойду, — мрачно произнёс он. — Прощай!
— Да, — сказал Жак. Это слово вырвалось вместе со вздохом. Хотя кругом никого не было, затягивать свидание не имело смысла. Подавленный, он прошептал: — Ты возвращаешься… туда?
Княбровский ответил не сразу. Наклонив туловище, упираясь локтями в колени устало опустив плечи, он созерцал песок дорожки у своих ног. Казалось, его поникшее тело поддалось внезапной слабости. Жак заметил по обеим сторонам его рта глубокие складки, проведённые самой жизнью и говорившие о покорности судьбе — или, вернее, о неистощимом терпении.
— Да, туда, — сказал он поднимая голову. Взгляд его окинул пространство, сад, дальние фасады домов, синее небо и нигде не задержался; в нём было отрешённое и вместе с тем полное решимости выражение человека, готового на любые безумства. — Морем… из Гамбурга… Я знаю способ перейти границу… Но там, знаешь ли, нам становится трудно… — не торопясь, он встал со скамейки. — Очень трудно.
И, наконец-то переведя свой взгляд на Жака, он вежливо дотронулся до козырька своей кепки, как случайный сосед, которому пора уходить. Глаза их встретились, — это было тревожное братское прощание.
— В добрый час![90] — шепнул он перед уходом.
Ребятишки провожали его смехом и криками, пока он не вышел за ограду. Жак следил за ним глазами. Когда русский скрылся из виду, он сунул в карман пачку газет, оставшуюся на скамейке, и, поднявшись, в свою очередь, мирно продолжал прогулку.
В тот же вечер, зашив в подкладку своего пиджака конверт, полученный от Княбровского, он сел в Брюсселе на парижской поезд. А на следующий день, в четверг, рано утром секретные документы были переданы Шенавону, который вечером должен был быть в Женеве.
XXVIII
В этот же четверг, 23-го, Жак с утра направился в кафе «Прогресс» почитать газеты; он расположился в нижнем зале, чтобы ему не помешала «говорильня» на антресолях.
Отчёт о процессе г‑жи Кайо целиком заполнял первую страницу почти всех газет.
На второй и третьей странице некоторые газеты решились дать краткое сообщение о том, что в Петербурге забастовало несколько заводов, но что рабочие волнения были тотчас же прекращены благодаря энергичному вмешательству полиции. Зато целые страницы были посвящены описанию празднеств, данных царём в честь г‑на Пуанкаре.
Что же касается австро-сербских «разногласий», то на этот счёт пресса высказывалась как-то неопределённо. Одна заметка, видимо официозная, потому что она была всюду перепечатана, указывала, будто в русских правительственных кругах полагают, что в ближайшее время будет достигнуто дипломатическим путём некоторое ослабление напряжённости. Большая часть газет высказывала в весьма любезной форме полное доверие к Германии, которая во время балканского кризиса всегда умела внушить умеренность своему австрийскому союзнику.
Лишь «Аксьон франсез»[91] открыто выражала беспокойство. Для неё это был прекрасный случай более резко чем когда-либо выставить напоказ всю специфическую слабость республиканского правительства в вопросах внешней политики и заклеймить «антипатриотизм» левых партий. Особенно доставалось социалистам. Не довольствуясь своими каждодневными — на протяжении ряда лет — утверждениями, что Жорес предатель, продавшийся Германии, Шарль Моррас, выведенный из себя громкими призывами к интернациональной солидарности и миру, непрерывно исходившими от «Юманите», теперь, казалось, почти открыто взывал к какой-нибудь новой Шарлотте Корде[92], чей кинжал должен был бы освободить Францию от Жореса. «Мы никого не хотим призывать к политическому убийству, — писал он осторожно и вместе с тем дерзновенно, — но пусть г‑н Жорес трепещет! Его статья способна внушить какому-нибудь безумцу желание разрешить посредством эксперимента вопрос, не изменится ли кое-что в неизбежном порядке вещей, если г‑н Жан Жорес разделит судьбу г‑на Кальмета». Кадье, спускавшийся вниз, быстро прошёл мимо.
— Ты не поднимешься? Там идёт жаркая дискуссия… Очень интересно: приехал из Вены один австриец, товарищ Бём, посланный сюда по партийному делу… Он говорит, что австрийская нота будет направлена в Белград сегодня вечером… Как только Пуанкаре покинет Петербург.
— Бём — в Париже? — спросил Жак, тотчас же вскакивая с места. Он обрадовался при мысли, что может снова увидеться с этим австрийцем.
Он поднялся по маленькой винтовой лестнице, толкнул дверь и действительно увидел товарища Бёма, который спокойно сидел перед кружкой пива, положив себе на колени сложенный жёлтый макинтош. Его окружили, забрасывая вопросами, человек пятнадцать партийных активистов; он методически отвечал, жуя, как всегда, кончик сигары.
91