Жака он встретил дружеским подмигиванием, словно расстался с ним только вчера.
Привезённые им вести о воинственной позе Вены и о том, как возбуждено австро-венгерское общественное мнение, казалось, вызывали всеобщее негодование и беспокойство. Возможность предъявления Австрией агрессивного ультиматума Сербии при создавшемся положении могла привести к серьёзным осложнениям, тем более что председатель сербского совета министров Пашич[93] обратился ко всем европейским правительствам с превентивной нотой, в которой говорилось, что державы не должны рассчитывать на совершенную пассивность Сербии и что Сербия полна решимости отвергнуть любое требование, несовместимое с её достоинством.
Ничуть не желая оправдывать авантюристическую политику своего правительства, Бём тем не менее пытался объяснить раздражение Австрии против Сербии (и России) постоянными оскорблениями, которые этот маленький беспокойный сосед, поддерживаемый и подстрекаемый русским колоссом, наносил национальному самолюбию австрийцев.
— Хозмер, — сказал он, — прочёл мне конфиденциальную дипломатическую ноту, которую уже несколько лет тому назад, министр иностранных дел Сазонов направил из Петербурга русскому послу в Сербии. Сазонов особо отмечает, что некоторая часть австрийской территории была обещана Россией сербам. Это документ огромной важности, — добавил он, — ибо доказывает, что Сербия, — а за её спиной Россия, — действительно являются постоянной угрозой для безопасности Ӧsterreich![94]
— Опять гнусности капиталистической политики, — закричал с другого конца стола какой-то старый рабочий в синей блузе. — Все европейские правительства, демократические или недемократические, со своей тайной дипломатией, не знающей народного контроля, являются орудием в руках международного финансового капитала… И если Европа в течение сорока лет избегала всеобщей войны, то лишь потому, что финансовые заправилы предпочитают вооружённый мир, при котором государства всё больше и больше влезают в долги… Но в тот день, когда банковские воротилы найдут для себя выгодным разжечь войну, — увидите!…
Все выразили шумное одобрение. Что за беда, если это вмешательство имело лишь самое отдалённое отношение к конкретным вопросам, которые затрагивал Бём.
Какой-то юноша туберкулёзного вида, знакомый Жаку в лицо и привлекавший его внимание своим пристальным лихорадочным взглядом, внезапно заговорил, процитировав глухим голосом одно из высказываний Жореса насчёт опасности тайной дипломатии.
Воспользовавшись поднявшимся вслед за тем беспорядочным шумом Жак подошёл к Бёму и условился встретиться с ним, чтобы вместе позавтракать. После чего ускользнул, предоставив австрийцу продолжать прерванный доклад с тем же терпеливым упорством, с каким тот жевал свою сигару.
Завтрак в обществе Бёма, разговоры в редакции «Юманите», несколько срочных дел, которые Ричардли просил его сделать немедленно по прибытии в Париж, затем, вечером, собрание, устроенное социалистами в Левалуа[95] в честь Бёма, где ему представилась возможность взять слово, чтобы рассказать всё, что знал о волнениях в Петербурге, — всё это настолько заняло мысли Жака в течение этого первого дня, что у него не осталось времени вспомнить о Фонтаненах. Всё же раза два-три у него мелькнула мысль позвонить в клинику на бульваре Бино и спросить, жив ли ещё Жером. Но ведь для того, чтобы получить какие-либо сведения, ему пришлось бы сперва назвать себя. Лучше было воздержаться. Он предпочитал не извещать никого о том, что находится в Париже. И тем не менее вечером, когда он вернулся в свою комнатку на набережной Турнель, ему пришлось признать, прежде чем он заснул, что неизвестность, на которую он сам себя осудил, вовсе не освободила его от неотвязных мыслей, а, наоборот, — угнетала его больше, чем какие-либо точные известия.
В пятницу утром, проснувшись, он почувствовал искушение позвонить Антуану. «К чему? Какое мне дело? — сказал он себе, взглянув на часы. — Двадцать минут восьмого… Если я хочу застать его до ухода в больницу, надо позвонить сейчас же». И, не размышляя больше, он вскочил с постели.
Антуан очень удивился, услышав голос брата. Он сообщил ему, что г‑н де Фонтанен после трёх суток агонии наконец-то этой ночью соблаговолил умереть, не приходя в сознание.
— Похороны завтра, в субботу. Ты ещё будешь в Париже?… Даниэль, — добавил он, — не выходит из клиники; ты можешь застать его в любой момент… — Антуан, видимо, не сомневался ни минуты, в том, что его брату хочется повидаться с Даниэлем. — Может быть, позавтракаешь со мною? — предложил он.
93