За последние четыре года Жак тоже более или менее поддавался «увлечениям», но всегда потом сожалел об этом. Против воли Жака где-то, может быть, в плохо проветренном закоулке его совести, оставалось нечто от детского разграничения «чистого» и «нечистого», разграничения, которое он прежде столь часто проводил в своих спорах с Даниэлем.
— Нет, — сказал он, — у меня никогда не хватало на это смелости… Смелости принимать себя таким, каков я есть.
— Разве это смелость? Скорее, может быть, слабость… Или самомнение… Или всё, что угодно… Я думаю, что для некоторых натур, как, например, моя, погоня за желаниями — это нормальный, необходимый режим, свойственный им жизненный ритм. Никогда не отказываться от того, что манит, — сформулировал он пылко, как будто повторял какую-то внутреннюю клятву.
«Ему повезло: он красавец, — подумал Жак, лаская взглядом мужественный, властный профиль, резко очерченный под козырьком каски. — Чтобы говорить о желании с такой уверенностью, надо быть „неотразимым“, надо привыкнуть к тому, что ты сам вызываешь желание… А может быть, надо иметь и несколько иной опыт, чем тот, какой был у меня…» И он подумал о том, что первые уроки любви получил в объятиях белокурой Лизбет, маленькой сентиментальной эльзаски, племянницы мамаши Фрюлинг. Даниэль же в гораздо более юном возрасте познал впервые наслаждение в постели той опытной девицы, которая приютила его на ночь в Марселе. Быть может, эти столь различные посвящения в тайну любви навсегда наложили на каждого из них особый отпечаток? «Действительно ли „ориентирует“ человека его первое любовное приключение? — размышлял он. — Или же, наоборот, это первое приключение зависит от тех тайных законов, которым подчиняешься всю жизнь?»
Словно угадав, какой оборот приняли мысли Жака, Даниэль воскликнул:
— Есть у нас пагубная тенденция усложнять эти проблемы. Любовь? Вопрос здоровья, мой дорогой: физического и морального здоровья. Что касается меня, то я безоговорочно принимаю определение Яго, помнишь? It is merely a lust of the blood and a permission of the will…[97] Да, любовь — только это, и не следует делать из неё что-либо, кроме этого кипения жизненных соков… Яго очень хорошо сказал: «Жар в крови и послабление воли».
— У тебя всё та же мания цитировать английские тексты, — с улыбкой заметил Жак. Ему вовсе не хотелось начинать дискуссию на тему о любви… Он взглянул на часы. Сообщения телеграфных агентств доставлялись в «Юманите» не раньше половины пятого или пяти…
Даниэль заметил его жест.
— О, время ещё есть, — сказал он, — но мы гораздо лучше поговорим у меня.
И он подозвал такси.
В машине, чтобы поддержать разговор, Даниэль продолжал болтать о себе, о своих победах в Дюневиле, в Нанси и воспевать прелести мимолётных любовных связей. Внезапно он, смутившись, сказал:
— Что ты на меня смотришь?… Я всё болтаю и болтаю… О чём ты думаешь?
Жак вздрогнул. Ещё раз охватило его искушение заговорить с Даниэлем о том, что не давало ему покоя. Всё же и на этот раз он ответил уклончиво:
— О чём я думаю?… Да… обо всём этом.
И в наступившем затем молчании каждый из них с тяжёлым сердцем задал себе вопрос, соответствует ли хоть сколько-нибудь истине тот образ друга, который он себе создал.
— Поезжайте по улице Сены, — крикнул Даниэль шофёру. Затем обернулся к Жаку. — Да, кстати: ты уже видел, как я устроился?
Мастерская, которую Даниэль снял за год до своего призыва в армию (и за которую любезно платил Людвигсон под тем предлогом, что Даниэль хранит там архив их журнала, посвящённого проблемам искусства), помещалась на самом верхнем этаже старого дома с высокими окнами, в глубине мощёного двора.
Каменная лестница была тёмная, старая, местами осела, и на ней плохо пахло; но зато она была широкая и украшена узорчатыми железными перилами. Дверь мастерской, в которой имелся глазок, словно в двери тюремной камеры, открывалась тяжёлым ключом, Даниэль взял его у консьержки.
Жак вошёл вслед за приятелем в просторную комнату-мансарду; свет проникал в неё сквозь запылённые стёкла огромного окна, выходившего прямо в небо. Пока Даниэль хлопотал, Жак с любопытством рассматривал мастерскую. Скошенные стены были тусклые, серовато-жёлтые, без малейшего намёка на колорит; в глубине помещения имелось два чулана, скрытых полузадернутыми занавесями: один, выбеленный, служил умывальной комнаткой, другой, оклеенный красными обоями цвета помпейских фресок и целиком занятый большой низкой кроватью, представлял собой альков. В одном углу на козлах лежала большая чертёжная доска заваленная грудами книг, альбомов, журналов; над нею висел большой зелёный рефлектор. Под чехлами, которые торопливо срывал Даниэль, находилось несколько мольбертов на колёсиках и разрозненных стульев и кресел. У стены на широких некрашеных полках с перегородками теснились подрамники и папки с рисунками; видны были только ряды корешков.