Тем временем Антуан перед уходом запирал ящики письменного стола.
— Знаешь, — пробормотал он, — чем я занимался только что, когда пришёл домой? Искал свой воинский билет, чтобы посмотреть, куда являться по мобилизации… — Он уже не улыбался и спокойным тоном добавил: — Компьень… И в первые сутки!…
Братья молча обменялись взглядами. После минутного колебания Жак серьёзно сказал:
— Я уверен, что сегодня утром тысячи людей по всей Европе сделали то же самое…
— Бедняга Рюмель, — продолжал Антуан, когда они спускались по лестнице. — Он очень переутомился за зиму и должен был на днях ехать в отпуск. А теперь — по-видимому, из-за всех этих историй, — Бертело[107] попросил его отказаться от каникул. Тогда он явился ко мне, чтобы я помог ему выдержать эту нагрузку. Я начал лечение. Надеюсь, что удастся.
Жак не слушал. Только что он убедился, что сегодня, сам не зная почему, снова ощутил к Антуану братскую любовь, горячую, но в то же время требовательную и неудовлетворённую.
— Ах, Антуан, — вырвалось у него, — если бы ты лучше знал людей, массы, трудовой народ, насколько ты был бы… другим! (И в тоне его слышалось: «Насколько ты был бы лучше… И ближе ко мне!… Как хорошо было бы любить тебя по-настоящему…»)
Антуан, шагавший впереди него обернулся с обиженным видом:
— А ты думаешь, я их не знаю? После пятнадцатилетней работы в больнице? Ты забываешь, что вот уже пятнадцать лет каждое утро я только и делаю, что общаюсь с людьми… Людьми из всех слоёв общества — заводскими рабочими, населением предместий… И я, врач, вижу людей, каковы они есть: людей с которых страдание сбросило все маски! Неужели ты думаешь, что мой опыт не стоит твоего!
«Нет, — подумал Жак с упрямым раздражением. — Нет, это не одно и то же».
Минут через двадцать Антуан, выйдя из министерства с озабоченным лицом, вернулся к автомобилю, в котором его дожидался Жак.
— Там у них точно пожар, — пробурчал он. — Люди как ошалелые мечутся из отдела в отдел… Из всех посольств поступают телеграммы… Они с беспокойством ждут ответа на ультиматум; Сербия должна передать его сегодня вечером… — И, не отвечая на немой вопрос брата, Антуан спросил его: — тебе куда надо?
Жак едва не сказал: «В Юма». Но ограничился ответом:
— В район Биржи.
— Туда я не смогу тебя довезти: опоздаю. Но если хочешь, доедем вместе до площади Оперы.
Усевшись в машине, Антуан сейчас же заговорил:
— У Рюмеля очень озабоченный вид… Судя по утренним разговорам в кабинете министра, большое значение придаётся официальной ноте германского посольства, в которой заявлено, что австрийская нота не ультиматум, а только «требование ответа в кратчайший срок». Говорят, на дипломатическом жаргоне это означает очень многое: с одной стороны, что Германия стремится немного смягчить серьёзность предпринятых Австрией шагов, с другой — что Австрия не отказывается от переговоров с Сербией…
— Значит, уже до этого дошло? — сказал Жак. — До того, что люди цепляются за подобные словесные тонкости?
— Вообще-то говоря, поскольку казалось, что Сербия готова капитулировать почти без оговорок, ещё сегодня утром там все надеялись на лучшее.
— Но?… — нетерпеливо спросил Жак.
— Но только что пришло известие, что Сербия мобилизует триста тысяч человек и что сербское правительство, боясь оставаться в Белграде, слишком близко от границы, сегодня вечером намеревается покинуть столицу и переехать в центральный район страны. Из чего можно заключить, что сербский ответ вовсе не будет капитуляцией, как на это надеялись, и что Сербия имеет основания предвидеть вооружённое нападение…
— А Франция? Собирается она действовать, что-нибудь предпринять?
— Рюмель, естественно, всего сказать не может. Но насколько я его понял, в настоящий момент большинство членов правительства считает, что следует проявить твёрдость и в случае необходимости открыто проводить подготовку к войне.
— Опять политика устрашения!
— Рюмель говорит, — и ясно, что именно таковы указания, данные на сегодня: «При создавшемся положении вещей Франция и Россия могут удержать центральные державы от выступления лишь в том случае, если покажут, что готовы на всё». Он говорит: «Если хоть один из нас отступит — война неизбежна».
— И у всех у них, разумеется, есть при этом задняя мысль: «Если, несмотря на нашу угрожающую позицию, война всё же разразится, наши приготовления дадут нам преимущество!»
— Конечно. И, по-моему, это вполне правильно.
— Но центральные державы, должно быть, рассуждают точно так же! — воскликнул Жак. — Куда же мы в таком случае идём?… Штудлер прав: опаснее всего эта агрессивная политика!
107