Его выслушали, не перебивая, но, как только он замолчал, посыпались возражения. Каждый утверждал не допускающим возражения тоном: «Германия хочет…», «Россия твёрдо решила…» — словно члены тайных советов при особе монарха поверяли им все свои решения.
Спор становился всё более хаотичным, когда вдруг появился Кадье. Он вернулся из департамента Роны; он сопровождал Жореса и Муте в Вез и только что прибыл с вокзала.
Галло встал.
— Патрон возвратился?
— Нет. Он вернётся сегодня днём. Он остановился в Лионе, где должен был встретиться с одним шелковиком… — Кадье улыбнулся. — О, не думаю, что я выдаю секрет… Этот шелковик — фабрикант, но в то же время социалист (такие тоже бывают) и пацифист… Говорят, колоссально богатый тип… И он предлагает немедленно перевести часть своего состояния на текущий счёт Международного бюро на нужды пропаганды. Об этом стоит подумать…
— Если бы все социалисты с капитальцем поступали так же!… — проворчал Жюмлен.
Жак вздрогнул. Его взгляд, устремлённый на Жюмлена, застыл.
Стоя посредине комнаты, Кадье продолжал говорить. Он пустился в захватывающее повествование о своей поездке, о событиях вчерашнего дня. «Патрон превзошёл самого себя!» — уверял он. Он рассказал, что за полчаса до собрания Жорес получил одно за другим известия о сербской капитуляции, об отказе Австрии, затем о разрыве дипломатических отношений и мобилизации обеих армий. Он поднялся на трибуну совершенно расстроенный. «Это была единственная пессимистическая речь за всю его жизнь», — говорил Кадье. Жорес, озарённый внезапным вдохновением, нарисовал экспромтом волнующую картину хода современной истории. Голосом, полным гнева и угрозы, заклеймил он по очереди все европейские правительства, ответственные за конфликт. Австрия была в ответе, ибо её дерзкое поведение уже не раз рисковало вызвать общеевропейский пожар; ибо в данном случае очевидно было, что она действует умышленно и что, ища ссоры с Сербией, она преследует только одну цель — укрепить посредством военной авантюры свою колеблющуюся империю. Германия была в ответе, ибо в течение последних недель она, видимо, поддерживала воинственную амбицию Австрии, вместо того чтобы умерять её и сдерживать. Россия была в ответе, ибо она упорно продолжала свою экспансию на юг и уже много лет жаждала войны на Балканах, в которую она, под предлогом поддержки своего престижа, могла бы вмешаться без особого риска, дорваться до Константинополя и захватить наконец проливы. В ответе, наконец, была и Франция, которая благодаря своей колониальной политике, и в особенности захвату Марокко, оказалась в таком положении, что не могла протестовать против аннексионистской политики других держав и с полным авторитетом защищать дело мира. В ответе были все государственные деятели Европы, все министерские канцелярии, ибо они уже в течение тридцати лет втайне трудились над составлением всех этих секретных договоров, от которых зависело существование народов, над заключением губительных союзов, которые нужны были державам лишь для того, чтобы продолжать войны и империалистические захваты! «Против нас, против мира столько грозных шансов!… — воскликнул он. — И остаётся лишь один шанс за мир: если пролетариат соберёт все свои силы… Я говорю всё это просто с отчаянием…»
Жак слушал не слишком внимательно, и как только Кадье кончил говорить, он встал.
В комнату только что вошёл какой-то человек болезненного вида, худой и высокий, с седыми волосами и бородой, в галстуке, завязанным широким бантом, и в широкополой фетровой шляпе. Это был Жюль Гед.
Разговоры прекратились. Присутствие Геда, недоверчивое и даже несколько озлобленное выражение его аскетического лица всегда вселяли в присутствующих некоторое смущение.
Жак ещё несколько минут постоял, прислонясь к стене; внезапно, словно приняв решение, он посмотрел на часы, кивком попрощался с Галло и направился к выходу.
По лестнице небольшими группами поднимались и спускались партийные активисты, занятые своими делами, продолжая шумно спорить на ходу. Внизу стоял какой-то старый рабочий в синей спецовке; прислонясь к наличнику входной двери и засунув руки в карманы, он задумчивым взором следил за уличным движением и глухим голосом напевал песню анархистов (ту самую, которую Равашоль[111] пел у подножия эшафота).
111