— А к тому же, — сказал Жак, — империалистические правительства отлично видят, что страх работает на них, и старательно поддерживают его! Политику Пуанкаре, французскую внутреннюю политику последних месяцев, можно определить так: методическое использование страха всей нации…
Филип, не слушая его, продолжал:
— А самое отвратительное… (Он засмеялся коротким смехом.) …нет, самое комичное — это то, что все государственные деятели изо всех сил стараются скрыть этот свой страх, выставляя напоказ всевозможные благородные чувства, смелость…
Он прервал свою речь, заметив, что к ним приближается Антуан в сопровождении какого-то человека лет сорока, которого Леон только что ввёл в гостиную.
Оказалось, что это Рюмель.
У него был такой представительный вид, как будто его нарочно создали для официальных церемоний. Массивная голова была откинута назад, словно под тяжестью пышной гривы, светлой и уже слегка седеющей. Густые короткие усы с сильно приподнятыми кончиками придавали некоторую рельефность его плоскому жирному лицу. Глаза были довольно маленькие, заплывшие, но подвижные зрачки какой-то фаянсовой голубизны озаряли двумя живыми искрами эту по-римски торжественную маску. Всё вместе придавало ему довольно характерный облик, и можно было представить себе, как использует его в своё время какой-нибудь фабрикант бюстов для субпрефектур.
Антуан представил Рюмеля Филипу, а Жака — Рюмелю. Дипломат склонился перед старым врачом как перед современной знаменитостью; затем с вежливой предупредительностью пожал руку Жака. Казалось, он раз навсегда сказал себе: «Для человека, находящегося на виду, простота манер — это лишний козырь».
— Бесполезно рассказывать вам, дорогой мой, о чём мы беседовали, — начал атаку Антуан, положив ладонь на рукав Рюмеля, который улыбался любезно и снисходительно.
— Вы, сударь, располагаете, разумеется, такими сведениями, которых у нас нет, — произнёс Филип. Он внимательно осматривал Рюмеля своими хитрыми глазками. — Что касается нас, профанов, то, надо признаться, чтение газет…
Дипломат сделал неопределённый жест:
— Не думайте, господин профессор, что я осведомлён много лучше вашего… — Он убедился, что его шутка вызвала улыбку, и продолжал: — А вообще я не думаю, что следует представлять себе вещи в особенно мрачном свете: мы вправе — даже обязаны — утверждать, что сейчас имеется гораздо больше оснований для спокойной уверенности, чем для того, чтобы отчаиваться.
— И слава богу, — заметил Антуан.
Он устроил так, что Филип и Рюмель приблизились к другим гостям и уселись посредине комнаты.
— Основания для спокойной уверенности? — с сомнением произнёс Халиф.
Рюмель обвёл своими голубыми глазами присутствующих, которые окружили его кольцом, и задержал их на Штудлере.
— Положение серьёзное, но преувеличивать не следует, — заявил он, немного откинув голову. И тоном государственного мужа, который обязан подбадривать общественное мнение, он с силой произнёс: — Запомните, что элементы, благоприятствующие сохранению мира, всё же преобладают!
— Например? — продолжал спрашивать Штудлер.
Рюмель слегка нахмурился. Настойчивость этого еврея раздражала его; он ощутил в ней глухое недоброжелательство.
— Например? — повторил он, словно ему оставалось только выбирать. — Ну, во-первых — англичане. Центральные державы с самого начала встретили в Foreign office [112] энергичное сопротивление…
— Англия? — прервал Штудлер. — Уличные столкновения в Белфасте! Кровавые мятежи в Дублине! Печальный провал ирландской конференции в Бекингеме! В Ирландии начинается форменная гражданская война… Англия парализована ударом ножа в спину!
— Ну, это не более как заноза в пятке, уверяю вас!
— Господина Антуана просят к телефону, — сказал Леон, появляясь в дверях.
— Скажите, что я занят, — сердито крикнул Антуан.
— Англия ещё и не то видала! — продолжал Рюмель. — Ах, если бы вы знали, как я, хладнокровие сэра Эдуарда Грея[113]… Это замечательный тип дипломата, — продолжал он, избегая глядеть на Штудлера и обращаясь в сторону Филипа и Антуана. — Старый сельский аристократ, у которого совершенно особое представление о том, каковы должны быть международные отношения. Он разговаривает со своими европейскими коллегами не как официальное лицо, а как джентльмен с людьми своего круга. Я знаю, что он лично был шокирован тоном ультиматума. Вы могли убедиться, что он тотчас же начал действовать с большой твёрдостью, одновременно увещевая Австрию и рекомендуя умеренность Сербии. Судьбы Европы отчасти находятся в его руках, а эта самые лучшие, самые честные руки.
113