На площади Французского Театра, взглянув на часы, он несколько изменил свои планы. Монмартр был далеко. Лучше было не идти в «Либертэр», а вернуться в «Юманите» и узнать, какова сейчас политическая температура.
Дойдя до улицы Круассан, он встретил на тротуаре старика Мурлана в рабочей блузе печатника, который вышел из редакции вместе с Милановым. Он прошёл с ними несколько шагов.
Жак знал, что Миланов поддерживает отношения с анархистскими кругами, и спросил у него, собирается ли он принять участие в Лондонском съезде в конце этой недели.
— Никакой пользы от этого съезда не будет, — лаконически ответил русский.
— К тому же, — добавил Мурлан, — неизвестно, соберётся ли он. Никому, не хочется быть сцапанным в такой момент. Все прячутся в нору. В префектуре, в министерстве внутренних дел уже расставляют сети: говорят, там уже спешно просматривается и дополняется «список Б».
— Какой список? — спросил Миланов.
— Список всех подозрительных. На случай, если дело примет плохой оборот, им надо подготовить мышеловки.
— А что говорят там? — спросил Жак, указывая на окна «Юманите».
Мурлан пожал плечами. Последние телеграммы совершенно обескураживали.
Из Петербурга, благодаря нескромности одного специального корреспондента «Таймс», обычно хорошо осведомлённой газеты, были получены сведения, что царь разрешил мобилизовать четырнадцать армейских корпусов, стоящих на австрийской границе, — это был ответ на германское предупреждение. Россия не только не дала себя запугать, как можно было одно время надеяться, но становилась открыто агрессивной, — русское правительство угрожало немедленным объявлением всеобщей мобилизации, если только Германия позволит себе начать мобилизацию, хотя бы частичную. А берлинские телеграммы сообщали, что правительство кайзера, отбросив всякие предосторожности, деятельно готовится к мобилизации. Начальник генерального штаба фон Мольтке[124] спешно вызван из отпуска. Официальная пресса внушает немцам, что война неминуема. В «Берлинер локальанцейгер»[125] появилась большая статья в защиту австрийского ультиматума, призывающая к уничтожению Сербии. В Берлине с раннего утра охваченные паникой держатели штурмуют банковские кассы.
Во Франции тоже целые толпы осаждали кредитные учреждения. В Лионе, в Бордо, в Лилле банки переживали величайшие затруднения ввиду изъятия вкладов. На парижской Бирже сегодня днём произошёл настоящий бунт. Одного биржевого зайца, австрийского подданного, обвиняли в том, что он будто бы искусственно вызвал понижение процентных бумаг, и толпа набросилась на него с криком: «Смерть шпионам!» Полиция едва успела вмешаться. Префект велел очистить перистиль, и полицейским с трудом удалось помешать толпе растерзать австрийца. Весь инцидент был нелеп, но свидетельствовал о распространении военной горячки.
— А как обстоят дела на Балканах? — спросил Жак. — Австрийские войска всё ещё не перешли сербскую границу?
— Говорят, ещё нет.
Но, судя по последним телеграммам, наступление, которое всё время откладывалось, должно было начаться сегодня ночью. Галло уверял даже, основываясь на сведениях из надёжного источника, что всеобщая мобилизация в Австрии фактически решена, что завтра она будет объявлена и проведена в течение трёх дней.
— У нас, — сказал Мурлан, — офицеры и солдаты, находящиеся в отпуске, железнодорожники и почтовые служащие-отпускники вызваны по телеграфу к месту службы… А сам Пуанкаре подаёт пример: он возвращается, не заходя в порты, и в среду будет в Дюнкерке.
— Кстати, о вашем Пуанкаре… — сказал Миланов. И он повторил многозначительный анекдот, передававшийся из уст в уста в Вене: 21 июля на приёме дипломатического корпуса в Зимнем дворце президент республики будто бы бросил своим резким голосом австрийскому послу фразу, вызвавшую сенсацию: «Сербия имеет пламенных друзей в лице русского народа, господин посол. А у России есть союзница — Франция!»
— Всё та же политика устрашения! — пробормотал Жак, подумав о Штудлере.
Миланов предложил отправиться в «Прогресс» и подождать там начала демонстрации. Но Мурлан отказался.
— Довольно болтовни на сегодня, — буркнул он хмурым тоном.
— У меня есть к вам просьба, — сказал ему Жак, когда Миланов попрощался с ними. — Я оставил у себя в комнате, на улице Жур, перевязанный бечёвкой пакет с моими личными бумагами. Если на этих днях со мной что-нибудь случится, не возьмётесь ли вы переправить его Мейнестрелю в Женеву?
124