— «Долой войну!» — пробурчал официант, разливавший кофе. Он видел 70-й год, был участником Парижской коммуны. Теперь он сердито замотал головой. — Поздно уже кричать: «Долой войну!» Это то же самое, что орать: «Долой дождь!» — когда гроза уже разразилась…
Старик, который курил, щуря глаза, рассердился:
— Никогда не бывает поздно, Шарль! Видал бы ты, что творилось на площади Республики между восемью и девятью!… Люди давились, как сельди в бочке!
— Я там был, — сказал Жак, подходя к ним.
— Ну, если ты там был, паренёк, можешь подтвердить мои слова: никогда ничего подобного не бывало. А ведь я на своём веку навидался демонстраций! Я выходил на улицу, когда мы протестовали против казни Феррера[132]: нас было сто тысяч… выходил, когда мы подняли шум из-за порядков на военной каторге и требовали освобождения Руссе; тогда тоже было не меньше ста тысяч… И уж наверное больше ста тысяч на Пре-Сен-Жерве, против закона о трехгодичной службе… Но сегодня вечером!… Триста тысяч? Пятьсот тысяч? Миллион? Кто может знать? От Бельвиля до церкви святой Магдалины — один сплошной поток, один общий крик: «Да здравствует мир!…» Нет, ребята, такой демонстрации я ещё никогда не видел, а я в этом кое-что смыслю! К счастью, полицейские были безоружны, не то при сегодняшних настроениях кровь потекла бы ручьями… Прямо скажу вам: будь мы все посмелее, сегодня весь их строй полетел бы к чёрту! Эх, упустили случай… Когда на площади Республики все двинулись со знамёнами вперёд, ей-богу, Шарль, был бы у нас во главе настоящий человек, — знаешь, куда бы все, как один, пошли за ним? В Елисейский дворец — делать революцию!
Жак смеялся от радости.
— Ну, это пока откладывается! Откладывается до завтра, дедушка!
Сияющий, отправился он на вокзал, где без труда получил билет третьего класса до Берлина.
На перроне его ожидал сюрприз: там находились Ванхеде и Митгерг. Зная, в котором часу он едет, они пришли пожать ему руку на прощанье. Ванхеде потерял шляпу; лицо у него было бледное, печальное и словно помятое. Митгерг, наоборот, красный и взбешённый, сжимал в карманах кулаки. Его арестовали, осыпали ударами, повели к полицейским машинам, и лишь в последний момент, благодаря сумятице, ему удалось скрыться. Он рассказывал о своём приключении наполовину по-французски, наполовину по-немецки, отчаянно брызгая слюной и тараща возмущённые глаза за стёклами очков.
— Не оставайтесь тут, — сказал им Жак, — незачем нам троим привлекать к себе внимание.
Ванхеде зажал руку Жака между своими ладонями. На его словно бы безглазом лице нервно мигали бесцветные ресницы. Он прошептал ласковым и просительным тоном:
— Будьте осторожны, Боти…
Жак рассмеялся, чтобы скрыть волнение:
— В среду в Брюсселе!
В этот же самый час на улице Спонтини в своей маленькой гостиной на втором этаже стояла Анна, совсем одетая, готовая к выходу; напряжённо глядя перед собой, она прижимала к щеке телефонную трубку.
Антуан уже потушил свет и собирался заснуть, прочитав предварительно все газеты. Заглушённый звонок телефона, который Леон каждый вечер ставил ему на ночной столик, заставил его подскочить.
— Ты, Тони? — прошептал издалека нежный голос.
— Ну? Что случилось?
— Ничего…
— Да нет же! Говори! — с беспокойством настаивал он.
— Ничего, уверяю тебя… Решительно ничего… Я только хотела услышать твой голос… Ты уже лёг?
— Да!
— Ты спал, дорогой?
— Да… Нет, ещё не спал… Почти… Правда, ничего серьёзного?
Она засмеялась:
— Да нет же, Тони… Как мило, что ты так забеспокоился!… Говорю тебе, мне хотелось услышать твой голос… Ты разве не понимаешь, что внезапно может так страшно, страшно захотеться услышать чей-то голос?…
132