— Я ничего не вижу, — произнесла она расслабленным, словно пьяным голосом. — Ничего… только целый лес знамён!
Она не торопилась спрыгнуть обратно. Англичанин, которому край её юбки закрывал глаза, спотыкаясь, продолжал идти вперёд.
Сами не зная как, они наконец выбрались наружу.
На улице давка была ещё больше, чем в зале, и стоял такой сильный и непрерывный шум голосов, что он уже почти не замечался. После нескольких минут топтания на месте эта человеческая масса, казалось, нашла себе определённое направление, дрогнула и, переливаясь через полицейские кордоны, вбирая в себя на ходу любопытных, сбившихся на тротуарах, медленно потекла во мраке ночи.
— Куда они нас ведут? — спросил Жак.
— Zusammen marschieren, Camm'rad![140], — крикнул Митгерг; его рыхлое лицо распухло и покраснело, будто он только что вылез из кипятка.
— Я думаю, демонстрация движется к министерствам, — объяснил Ричардли.
— Keinen Krieg! Friede! Friede![141]— вопил Митгерг.
А Желявский взывал певучим гортанным голосом:
— Долой войну!… Мир! Мир![142]
— Где же Фреда? — пробормотал Мейнестрель.
Жак повернулся и стал глазами искать молодую женщину. За ним шёл Ричардли, высоко подняв голову, со своей неизменной улыбкой на губах, слишком дерзкой улыбкой. Затем Ванхеде между Митгергом и Желявским: альбинос взял товарищей под руки, и они, казалось, несли его. Он не кричал, не пел: полузакрыв глаза, он поднял к небу своё прозрачное лицо с выражением страдальческим и восторженным. Ещё дальше шли Альфреда и Патерсон. Жак различал только их лица, но они были так близко друг от друга, что тела их казались слитыми.
— Где же она? — повторил Пилот с тревогой в голосе. Он был как слепой, потерявший собаку-поводыря.
Стояла тёплая летняя ночь, глубокая и тёмная. Свет в витринах магазинов был потушен. Из всех окон, многие из которых были освещены, склонились вниз тёмные силуэты. На скрещениях магистралей выстроились на рельсах целые вереницы трамваев, пустых и неосвещённых. Сонмы пешеходов прибывали из боковых улиц и непрестанно увеличивали движущийся людской поток. Демонстранты состояли по большей части из рабочих городов и предместий. И отовсюду — из Антверпена, Гента, Льежа, Намюра, из всех шахтёрских центров — прибыли активисты, чтобы присоединиться к брюссельским социалистам и иностранным делегациям, — в этот вечер Брюссель, казалось, стал всеевропейской столицей борцов за мир.
«Значит, дело сделано! — сказал себе Жак. — Мир спасён! Никакая сила на земле не способна прорвать такую плотину! Если эта толпа захочет — войне не бывать!»
Не в силах справиться с положением, полиция удовольствовалась тем, что в четыре ряда оцепила королевский дворец, парк и здания министерств, и мимо этого кордона, не останавливаясь, прошли головные ряды демонстрантов, чтобы достичь Королевской площади и спуститься к центру города.
Перед немыми и величавыми дворцами тысячи ртов в едином порыве проскандировали на ходу: «Да здравствует социальная революция!», «Долой войну!».
Впереди в сосредоточенном молчании гордо шествовали группы демонстрантов, окружая свои знамёна. Остальные шли без всякого порядка, подобные тягучей и шумной толпе народных праздников, и женщины цеплялись за руки мужей, а ребятишки, взгромоздившись на плечи отцов, широко раскрывали восхищённые глаза. У всех было сознание, что они представляют собой часть великой армии пролетариата. С напряжёнными лицами и неподвижным взглядом шли они вперёд, почти не переговариваясь друг с другом, когда приходилось задерживаться, продолжали маршировать на месте, размеренно отбивая такт ногами. Обнажённые лбы блестели при свете электрических фонарей. На всех лицах, опьянённых верой и словно окаменевших в порыве единой воли, можно было прочесть уверенность, что сегодня вечером трудная партия, которую играли против буржуазных правительств, выиграна. А над всем этим бушующим приливом катилась могучая мелодия «Интернационала», который неумолчно, во весь голос, пела толпа, и казалось, его чеканный ритм вторил биенью всех этих сердец.
Несколько раз у Жака возникало впечатление, что Мейнестрель пытается приблизиться к нему, словно хочет что-то сказать. Но каждый раз этому мешала толкотня или внезапно возросший шум.
— Вот оно наконец, массовое действие! — крикнул ему Жак.
Он силился улыбнуться, пытаясь сохранить остатки хладнокровия, но его взгляд сверкал тем же лихорадочным восторгом, что и глаза окружающих его людей.