В этот момент Жак, не спускавший с него глаз, увидел, что камин полон золы от только что сожжённой бумаги. «Неужели у него было столько личных бумаг? — подумал он. И внезапно его обожгла мысль: — Документы Штольбаха!» Он бросил растерянный взгляд на раскрытый чемоданчик: в нём находилось мало вещей, и среди них не было видно пакета с бумагами. «Наверное, он переложил их в другой чемоданчик», — сказал себе Жак, не желая задерживаться на абсурдном подозрении, мелькнувшем у него в уме.
Мейнестрель возвратился к столу. Он собрал деньги, бумажник, ключи и аккуратно разложил всё это по карманам.
И только тогда он, казалось, вспомнил о присутствии Жака. Он посмотрел на него, подошёл к нему.
— Ты хорошо сделал, что пришёл, мой мальчик… Кто знает, может быть, ты оказал мне услугу… — Лицо его было спокойно. Он как-то странно улыбался. — Видишь ли, ничто не заслуживает того… Ничего на свете не стоит желать, но также и бояться ничего на свете не стоит… Ничего… Ничего…
Неожиданным жестом он протянул Жаку обе руки. И когда Жак с волнением схватил их, Мейнестрель прошептал, не переставая улыбаться:
— So nimm denn meine Hände und führe mich…[148] Пойдём! — добавил он, высвобождаясь.
Он подошёл к чемоданчикам и взял один из них. Жак тотчас же нагнулся, чтобы взять другой.
— Нет, этот не мой… Я его оставлю здесь.
И в его затуманенном взгляде мелькнула улыбка, полная душераздирающей грусти и нежности.
«Он уничтожил документы», — подумал потрясённый Жак. Но не посмел задать ни одного вопроса. Вместе они вышли из комнаты. Мейнестрель волочил ногу немного больше обычного.
Внизу он прошёл мимо дверей конторы, не заходя внутрь. Жак подумал: «Он позаботился даже о том, чтобы заранее расплатиться!»
— Женевский экспресс… Семь часов пятьдесят минут, — пробормотал Мейнестрель, взглянув на расписание поездов, висевшее на стене вестибюля. — А ты? Едешь восьмичасовым парижским? У тебя как раз хватит времени усадить меня в вагон. Видишь, как всё хорошо устроилось!…
LV
Короткий тёплый ливень только что омыл Париж, и полуденное солнце сверкало ещё более жгучим блеском, когда Жак сошёл с бельгийского поезда.
Он был мрачен. Дурных предзнаменований становилось всё больше и больше. Симптомы, с которыми он сталкивался во время поездки, все, как один, вызывали тревогу. Поезд был переполнен. Сильное возбуждение царило среди жителей прифронтовых областей. Солдаты и офицеры, находившиеся в отпуске в департаменте Нор, получили телеграфное распоряжение вернуться в свои полки. Не попав в один вагон с французскими социалистами, выехавшими из Брюсселя тем же поездом, что и он, Жак сел в купе, набитое северянами[149]. Не будучи знакомы, они всё-таки разговаривали, передавали друг другу газеты, делились новостями, обсуждая события с беспокойством, в котором удивление, любопытство, даже недоверие занимали, пожалуй, ещё большее место, нежели страх: видимо, большинство из них уже свыклось с мыслью о возможной войне. Меры предосторожности, которые, судя по сообщениям этих людей, принимало французское правительство, говорили о многом. Железнодорожные пути, мосты, акведуки, заводы, имеющие отношение к военной промышленности, уже повсюду охранялись воинскими частями. Батальон кадровой армии занял мельницы в Корбейле: «Аксьон франсез» обвинила их управляющего в том, что он офицер запаса германской армии. В Париже водопроводы, водохранилища находились под охраной войск. Какой-то господин с орденом рассказывал с доскональными подробностями, как знающий инженер, о работах, спешно предпринятых на Эйфелевой башне для усовершенствования оборудования станции беспроволочного телеграфа. Один парижанин, конструктор автомобилей, жаловался на то, что несколько сот машин, случайно собранных вместе для пробега, были если не реквизированы, то, во всяком случае, задержаны на месте впредь до нового распоряжения.
Из «Юманите», которую Жаку удалось раздобыть на вокзале в Сен-Кантене, он с изумлением и гневом узнал, что накануне, в среду, 29-го числа, правительство имело наглость в последнюю минуту запретить митинг, организованный Всеобщей конфедерацией труда в зале Ваграм, куда были созваны для выражения массового протеста все рабочие организации Парижа и предместий. Те из манифестантов, которые всё же пришли в квартал Тери, были отброшены неожиданным натиском полиции. Стачки не прекратились даже с наступлением ночи; ещё немного, и колонны демонстрантов дошли бы до министерства внутренних дел и до Елисейского дворца. Этот акт националистически настроенного правительства приписывался возвращению Пуанкаре и, по-видимому, говорил о том, что власти намерены остановить проявление всё нарастающего недовольства рабочих, не считаясь с правом собраний и попирая самые старинные республиканские свободы.
149