Поезд опоздал на полчаса. Выходя из буфета, — Жак зашёл туда съесть бутерброд, — он столкнулся со старым журналистом, которого несколько раз встречал в кафе «Прогресс», с неким Лувелем, сотрудником «Гэр сосьяль». Он жил в Крейле и ежедневно приезжал в редакцию, где проводил все вечера. Они вместе вышли из вокзала. Привокзальный двор, дома на площади были ещё украшены флагами: возвращение президента республики, состоявшееся накануне, вызвало в Париже взрыв патриотических чувств; Лувель сам был его свидетелем и сейчас рассказывал о нём с неожиданным волнением.
— Знаю, — оборвал его Жак. — Этим полны все газеты. Омерзительно! Полагаю, что вы им не подпеваете в «Гэр сосьяль»?
— В «Гэр сосьяль»? Ты, значит, не читал статей патрона за последние дни?
— Нет. Я только что из Брюсселя.
— Ты отстал, приятель.
— Как! Значит, и Гюстав Эрве[150]?…
— Эрве не слабоумный мечтатель… Он видит вещи, как они есть… Вот уже несколько дней, как он понял, что война неизбежна и что было бы безумно, даже преступно продолжать противодействие… Достань его статью от вторника, и ты увидишь, что…
— Эрве — социал-патриот?
— Если хочешь, социал-патриот… Попросту реалист! Он честно признаёт, что нельзя обвинять правительство ни в одном подстрекательском действии. И заключает отсюда, что если Франции придётся драться за свою землю, то ничто во французской политике этих последних недель не оправдает отступничества пролетариата.
— Эрве сказал такую вещь?
— Он даже написал, и написал без всяких увёрток, что это было бы изменой! Ибо, в конце концов, земля, которую придётся защищать, — это родина Великой революции.
Жак остановился. Он молча смотрел на Лувеля. Однако, немного подумав, перестал особенно удивляться: он вспомнил, что Эрве резко выступил против идеи всеобщей забастовки, которая была вновь поставлена на обсуждение Вайяном и Жоресом две недели тому назад на Конгрессе французских социалистов.
Лувель продолжал:
— Ты отстал, приятель, ты отстал… Иди послушай, что говорят в других местах… Хотя бы в «Птит репюблик»… или в «Сантр дю парти репюбликен», куда я заходил вчера вечером… Всюду одна и та же песня… У всех открылись глаза… Понял не один Эрве… Братство народов — это звучит красиво. Но события пришли, надо смотреть им в лицо. Что ты думаешь делать?
— Всё, что угодно, только не…
— Гражданская война, чтобы избежать другой? Утопия!… Сейчас на это не пошёл бы никто… Всякая попытка восстания провалилась бы перед угрозой иностранного вторжения. Даже в промышленных центрах, даже в кругах Интернационала большинство вместе со всей массой населения собирается защищать свою территорию… Всеобщее братство? Да, в принципе — да! Но в эту минуту оно отошло на задний план. Сегодня, приятель, все чувствуют более узкое братство — братство французов… И потом, чёрт побери, эти пруссаки надоедают нам уже не первый день! Если им вздумается прийти к нам драться, — что ж…
Площадь оглашалась криками газетчиков, которые мчались, пронзительно визжа:
— «Пари-Миди»!
Лувель перешёл улицу, чтобы купить газеты. Жак собирался последовать за ним, как вдруг заметил проезжавшее мимо свободное такси. Он вскочил в него. Прежде всего — к Женни.
«Эрве… — думал он с отвращением. — Если уж эти поколебались, то как могут устоять остальные, маленькие люди, масса… те, кто каждое утро читает во всех газетах, что есть войны справедливые и есть войны несправедливые и что война против прусского империализма, война, имеющая целью раз навсегда покончить с пангерманцами, была бы войной справедливой, войной священной, крестовым походом в защиту демократических свобод!…»
Приехав на улицу Обсерватории, он поднял глаза к балкону Фонтаненов. Все окна были открыты.
«Может быть, её мать вернулась?» — подумал он.
Нет, Женни была одна. Он сразу понял это, увидев, как, бледная, потрясённая радостью, она отворила дверь и отступила в полумрак передней. Она подняла на него взгляд, полный тревоги, но такой нежный, что он подошёл к ней и внезапно протянул руки. Она вздрогнула, закрыла глаза и упала ему на грудь. Их первое объятие… Ни он, ни она не ожидали его, оно длилось всего несколько секунд. Как вдруг, словно возвращаясь к неумолимой действительности, Женни высвободилась и, показав рукой на стол, где лежала развёрнутая газета, спросила:
150