Он побежал в «Юманите».
Но Стефани и Галло были на совещании у патрона. Кадье, с которым Жак столкнулся в дверях, успел крикнуть ему на бегу, что Жорес только что был на приёме у двух членов правительства — у Мальви и Абеля Ферри — и утверждает, что отчаиваться ещё не следует.
Едва успев расстаться с ним, Жак встретил Пажеса, молодого сотрудника Галло; этот был настроен весьма пессимистически. Военные приготовления в России, по-видимому, усилились: со всех сторон приходят данные, подтверждающие предположение о том, что накануне царь тайно подписал решающий указ — указ о всеобщей мобилизации.
В кафе «Круассан», куда Жак зашёл только на минуту, он не заметил никого из знакомых, кроме тётушки Юри, которая сидела в углу зала и, казалось, председательствовала на маленьком женском конгрессе. Взгромоздясь на обитую клеёнкой скамью, чересчур высокую для её коротких ножек, без шляпы, — пряди седых волос словно венцом обрамляли лицо старой фанатички, — она жестикулировала и ораторствовала в центре группы женщин, которых собрала здесь, как видно, затем, чтобы преподать им истину. Жак притворился, что не заметил её, и скрылся.
На улице Сантье, в кафе «Прогресс» уже собралось несколько человек. Сидя за столиками в насквозь прокуренной комнате нижнего этажа, они обсуждали новости дня. Это были: Рабб, Жюмлен, Берте и один приезжий житель Нанси, секретарь Федерации Мерты-и-Мозеля; он прибыл в Париж утром и привёз новости из восточных департаментов.
Один германский социалист, с которым он ехал вместе, утверждал, что накануне вечером в Берлине состоялся военный совет. На нём был решён созыв бундесрата[153]. В Германии ожидали «серьёзных решении», которые должны были последовать не позже сегодняшнего дня. Мосты через Мозель были заняты германскими войсками. Всё висело теперь на волоске. Накануне в окрестностях Люневиля германская лёгкая кавалерия перешла уже с целью провокации границу и проскакала несколько сот метров по французской территории.
— В Люневиле? — произнёс Жак, внезапно вспомнив о Даниэле, о Женни.
Дальнейшее он слушал рассеянно. Житель Нанси рассказывал, что вот уже несколько дней, как по всем железнодорожным линиям восточных департаментов идут бесконечные вереницы порожняка, который стягивают к крупным станциям, а затем оставляют про запас под Парижем.
Жак сидел молча, со стеснённым сердцем. Перед его глазами стоял реальный образ: Европа, скользящая по роковому склону. Какое чудо могло ещё вызвать спасительную перемену, резкий поворот общественного мнения, внезапный и твёрдый отпор народов?
И вдруг ему захотелось побыть с братом. Он не видел его всю неделю. Сейчас время завтрака, и он, конечно, застанет Антуана дома. «К тому же, — подумал он, — этот визит поможет мне дождаться минуты, когда можно будет идти к Женни».
LX
— Известно ли господину Жаку, что у нас будет война? — спросил Леон. Что это было — насмешка? Тон был глупо-вопросительный, так же как и взгляд круглых выпученных глаз, но в выражении отвисшей нижней губы притаилось что-то хитрое. Не ожидая ответа, он добавил: — Мне идти на четвёртый день. Но я-то всегда был денщиком… — На лестнице раздалось щёлканье решётчатой двери лифта. — Вот и господин Антуан, — сказал Леон. И пошёл открывать.
Антуан подталкивал плечом маленького старичка в очках, седого, в альпаковом сюртучке. Жак узнал бывшего секретаря своего отца.
Увидев его, г‑н Шаль отшатнулся. Встречая знакомое лицо, он всегда быстро зажимал рукой рот, словно заглушая удивлённый крик:
— Ах, это вы?
Антуан с отсутствующим видом пожал руку брата, по-видимому, не удивившись, что застал его здесь.
— Господин Шаль прогуливался по тротуару, ожидая меня… Я уговорил его подняться и позавтракать с нами.
— Один разок в счёт не идёт, — скромно пробормотал Шаль.
Антуан повернулся к слуге.
— Можете подавать.
Они вошли втроём в кабинет, где уже собрались Штудлер, Жуслен и Руа. Груда развёрнутых газет лежала на письменном столе.
— Я опоздал потому, что после больницы заезжал на Кэ-д’Орсе, — объяснил Антуан.
Наступило молчание. Все хмуро смотрели на него.
— Ну? — спросил наконец Штудлер.
— Плохо… Очень, очень плохо… — лаконически произнёс Антуан. Он с удручённым видом покачал головой. Затем сказал громче: — Пойдёмте к столу.
Яйца всмятку были съедены с мрачным усердием, причём никто не произнёс ни слова.
— Судя по тому, что говорит Рюмель, — внезапно заявил Антуан, не поднимая глаз от тарелки, — у нас есть сейчас серьёзные основания надеяться, что Англия пойдёт с нами. Во всяком случае — не против нас.
153