— Если так, — спросил Штудлер, — почему же она не поторопится сказать об этом? Это могло бы ещё спасти всё!
Жак не удержался:
— Почему? Да потому, что совсем не так уже очевидно, что у Англии есть желание спасти всё… Англия — это, несомненно, единственная страна, у которой в лотерее мировой войны есть твёрдые шансы на выигрыш.
— Ты ошибаешься, — нервно сказал Антуан. — По-видимому, в высших сферах Лондона никто не хочет войны.
Справа от Антуана Шаль слушал, примостившись на краешке стула. Где бы он ни сидел, у него всегда был такой вид, будто он приткнулся на откидной скамеечке. Он поворачивал голову то вправо, то влево и с тревожным вниманием следил за тем, кто говорил в данную минуту; он даже забывал есть. Переполох, происходивший в мире, выходил за пределы его понимания и сопротивляемости его нервной системы. Вот уже третий день, как болезненный страх, всё время раздуваемый чтением газет и разговорами, обрушился на беднягу, и единственное, что привело его сюда сегодня утром, — это надежда услышать что-нибудь успокоительное.
Антуан заговорил поучительным тоном, который звучал фальшиво:
— Британский кабинет состоит сейчас из людей, искренне преданных делу мира. К тому же это, пожалуй, наилучшее по составу правительство во всей Европе. Грей — человек дальновидный; он уже восемь лет управляет министерством иностранных дел. Асквит и Черчилль[154] — люди рассудительные и честные. Холден исключительно деятелен и хорошо знает Европу. Что касается Ллойд-Джорджа[155], то его пацифизм — общепризнанный факт; он всегда враждебно относился к вооружению.
— Отборные люди, — подтвердил Шаль таким тоном, словно его мнение на этот счёт установилось уже давно.
Жак, готовый к спору, молча поглядывал на брата и продолжал есть.
— Руководимая такими людьми, Англия не испытывает никакого желания ввязываться в эту авантюру, — закончил Антуан.
Штудлер снова вмешался.
— Тогда почему же Грей уже целые десять дней выбивается из сил, замазывая истинное положение вещей разными дипломатическими трюками, в то время как единственным верным средством заставить центральные державы отступить было бы предупредить их, что в случае войны Англия выступит против них?
— Так вот, кажется, именно это самое и сделал Грей вчера в беседе с германским послом.
— И что это дало?
— Ничего… Пока что ничего… Впрочем, на Кэ-д’Орсе боятся, что это заявление слишком запоздало, чтобы оказать какое-либо действие.
— Само собой разумеется, — проворчал Штудлер. — К чему было столько ждать?
— Будьте уверены, что это не случайно, — вставил Жак. — Из всех изворотливых политиканов, которые делят между собой власть в Европе, Грей, кажется, самый…
— Рюмель говорит совсем другое, — сердито прервал его Антуан. — Рюмель три года был атташе в Лондоне; он часто сталкивался с Греем и, следовательно, говорит теперь о нём, располагая определёнными данными. И право же, говорит очень умно.
— В этом вся прелесть, — прошептал Шаль, как бы про себя.
Антуан замолчал. У него не было никакого желания обсуждать то, что он узнал в министерстве, или даже просто рассказывать об этом. Он очень устал. Накануне он провёл весь вечер со Штудлером, разбирая папки с историями болезней; ему хотелось на всякий случай оставить свои архивы в порядке. Затем, посла ухода Халифа, он поднялся к себе в кабинет, чтобы сжечь письма и разобрать, привести в порядок личные бумаги. Он спал два часа, на рассвете. Как только он проснулся, чтение газет привело его в состояние лихорадочного беспокойства, которое в течение утра только усилилось под влиянием разговоров, всеобщего пессимизма и растерянности. На приёме у него было сегодня утром особенно много больных; из больницы он вышел совершенно измученный; и в довершение всего этот разговор с Рюмелем, отнявший у него последнюю бодрость… На сей раз его душевное равновесие было поколеблено. Буря пошатнула основы, на которых он с такой точностью построил свою жизнь: науку, разум. Внезапно ему открылось бессилие ума и бесполезность, перед лицом этого множества разнузданных инстинктов, того положительного, на что всегда опиралось его существование труженика, — бесполезность чувства меры, рассудительности, мудрости и опыта, стремления к справедливости… Ему хотелось бы побыть одному, иметь возможность подумать, начать борьбу с упадком духа, овладеть собой, подготовиться к тому, чтобы стоически встретить неизбежное. Но все смотрели на него и, видимо, ждали его слов. Он нахмурил брови и, собрав всю свою энергию, продолжал:
154
155