Антуан, уткнувшись в тарелку, казалось, не слушал. Халиф взглянул на Жака своими большими влажными глазами.
— Есть пункт, по поводу которого я не могу согласиться с вами, — это позиция Германии! — Голос его вдруг зазвенел, выдавая снедавшее его тайное волнение. — Я считаю, что Германия хочет войны!
— Ещё бы! — бросил Руа. — Германия унаследовала мечту Карла Пятого[157], мечту Наполеона! Война из-за герцогств[158], Садова[159], 1870 год — всё это этапы к завоеванию Европы! И от этапа до этапа интенсивное усиление своего военного могущества, чтобы быстрее достигнуть цели — гегемонии Германии!
Штудлер, который с опущенной головой ждал конца этой тирады, снова наклонился к Жаку.
— Да, я верю в циничную преднамеренность политики Германии! Это она из-за кулис с самого начала дёргает за верёвочку и заставляет действовать Австрию!
Жак хотел заговорить, но Штудлер не дал ему, Халиф, по-видимому, был охвачен необычным возбуждением. Он почти выкрикнул:
— Послушайте! Да ведь это бросается в глаза! Разве Австрия, вырождающаяся Австрия, когда-нибудь позволила бы себе, будь она в одиночестве, заговорить этим ультимативным тоном? И отказать всем объединённым державам в их просьбе предоставить Сербии хоть какую-нибудь отсрочку для ответа? И отклонить этот ответ, который был таким умиротворяющим, даже не дав себе времени обсудить его? Конечно, нет! И если предположить, что у Германии не было никаких задних мыслей насчёт войны, то как объяснить её неизменно неприязненное отношение ко всем предложениям Англии, быть может, неискренним, но во всяком случае, дипломатически приемлемым? Или её отказ перенести спор на рассмотрение Гаагского третейского суда, как это предложил царь?
— Всё это в значительной мере может быть оправдано, — отважился вставить Жак. — Германии были небезызвестны воинственные замыслы русского панславизма. Она всегда держалась того мнения, что вмешательство держав в австро-сербскую ссору могло повлечь за собой большую опасность, нежели их отказ от вмешательства.
Антуан с живостью возразил брату:
— На Кэ-д’Орсе никогда не доверяли миролюбивым заверениям Германии. Там давно уже сложилось внутреннее убеждение…
— «Внутреннее убеждение»! — иронически повторил Жак.
— …что Центральные державы заранее решили избегать всего, что могло бы предотвратить конфликт или хотя бы отсрочить его.
И, чтобы прекратить эту раздражавшую его обывательскую болтовню о политике, Антуан положил салфетку на стол и встал.
Все последовали его примеру.
— Не надо забывать, что Германия сделала несколько попыток к примирению, но ни русское, ни французское правительства не пожелали принять их во внимание, — сказал Жак Штудлеру, когда они медленно выходили из столовой.
— Притворство! Надо же ей было, несмотря ни на что, немного посчитаться с общественным мнением Европы!
— Однако, — беспристрастно заметил Жуслен, — германский тезис — необходимость карательной экспедиции против Сербии и строгая локализация конфликта — отнюдь не указывал на стремление к войне против нас.
— Не говоря уже о том, — добавил Жак, — что если бы Германия действительно хотела воевать, если у неё было желание раздавить Францию, то она не стала бы ждать так долго. Зачем ей было упускать столько случаев, которые представлялись ей в течение пятнадцати лет, — случаев, гораздо более благоприятных, чем нынешний? Почему она не использовала франко-английское столкновение из-за Фашоды[160] в 1898 году? Русско-японскую войну в 1905? Боснийский кризис в 1908? Марокканский — в 1911?
— Я плюю на всё это, — упрямо проворчал Халиф. — Плюю! — повторил он и сунул в карманы сжатые кулаки.
Господин Шаль, застрявший у дверей, грыз кусок хлеба и всё время отходил в сторону, пропуская вперёд остальных. Антуан замыкал шествие. Шаль показал ему свой хлеб и подмигнул.
— Мой покойный отец тоже имел эту привычку: во время десерта ему необходима была такая корочка… Так и со мной, господин Антуан. Это моё любимое лакомство. — В его улыбке, как будто извинявшейся за такую снисходительность к собственным слабостям, сквозило тем не менее некоторое тщеславие: он гордился тем, что был обладателем столь необычных вкусов. Г‑н Шаль был слишком непосредствен, чтобы быть скромным.
157
158
159
160