— Очень просто! — холодно произнёс Руа. — И даже немного… упрощённо, если хотите! Как будто народ ничего не выигрывает на войне, которая заканчивается победой!
— Ничего! Никогда!
Раздался голос Антуана, отчётливый, резкий:
— Это не выдерживает критики!
Жак вздрогнул и повернул голову. До этого Антуан сидел за письменным столом и, опустив глаза, был, казалось, занят тем, что распечатывал письма. В действительности же он не пропустил ни одного слова из того, что говорилось в нескольких метрах от него. Не поднимаясь с места, не глядя на брата, он продолжал:
— Не выдерживает никакой критики с точки зрения истории! Вся история… начиная с Жанны д’Арк…
— Гм! — насмешливо вставил Жуслен. — Кто знает? Может быть, не будь Орлеанской девы, Англия и Франция слились бы в единую нацию… К немалому бесчестию Карла Седьмого, согласен. Но, пожалуй, и к немалой выгоде обеих наций: благодаря этому они избежали бы многих страданий…
Антуан пожал плечами.
— Будьте серьёзны, Жуслен. Не станете же вы утверждать, что Германия, например, ничего не выиграла ни от Садовы, ни от Седана[161]?
— Германия! — немедленно отпарировал Жак, — немецкая нация! Совокупность!… Но народ? Но немец, человек из немецкого народа — что выиграл он?
Руа выпрямился.
— А если к пасхе 1915 года, или даже раньше, победоносная Франция отвоюет Эльзас-Лотарингию, расширит свою территорию до естественной границы — Рейна, присоединит к своим владениям угольные богатства Саара, увеличит своё колониальное могущество за счёт германских владений в Африке, если силой своего оружия она превратится в самую могущественную державу континента, — можно ли будет утверждать тогда, что французский народ ничего не выиграл, пожертвовав своими солдатами?
Он добродушно рассмеялся, затем, считая, как видно, что вопрос исчерпан, вынул портсигар, взял стул, перевернул его и уселся верхом.
— Всё это не так просто… Не так просто… — задумчиво прошептал возле Жака Жуслен.
— Нет, — сказал Жак вполголоса, обращаясь к нему, — я не могу понять насилие, даже если оно направлено против насилия! Я не хочу, чтобы в моем рассудке осталась хоть одна щель, в которую могло бы проскользнуть поползновение к насилию!… Я отказываюсь от всякой войны, независимо от того, как она будет окрещена — «справедливой» или «несправедливой»! От всякой войны, откуда бы она ни исходила и чем бы она ни была вызвана!
Его душило волнение. Он замолчал. «Даже от гражданской войны!» — подумал он, вспомнив свои страстные споры с революционерами, готовыми на всё, например с Митгергом. («Не разнузданной ненависти и не убийству, — говорил им Жак, — хочу я быть обязанным за торжество идеи братства — идеи, которой я посвятил свою жизнь…»)
LXI
— Не так просто… — повторил Жуслен, окидывая всех тяжёлым взглядом.
Он сделал паузу и заговорил уже другим тоном, словно собирая убегавшие мысли.
— У нас, врачей, есть хотя бы одно преимущество — нас призывают не для того, чтобы заставить играть кровавую роль… Нас мобилизуют не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы лечить…
— Да, да… — живо откликнулся Штудлер, и его влажные глаза с благодарностью устремились на Жуслена.
— А если бы вы не были врачами? — с каким-то задорным любопытством спросил Руа, переводя внимательный взгляд с одного на другого. (Все знали, что, имея дело с военными властями, он никогда не пускал в ход своего диплома, что во время пребывания в армии он после короткого стажа в лазарете добился перевода обратно в воинскую часть и теперь числится младшим лейтенантом запаса в пехотном полку.)
— Итак, милый Манюэль, — вскричал Антуан, — вы решительно не хотите дать нам кофе!
Казалось, он искал любого предлога, чтобы прекратить спор и рассеять группу спорщиков.
— Сейчас, сейчас, патрон, — ответил молодой человек. И он вскочил, по-спортивному перекинув ногу через спинку стула.
161